Книга Последний на курсе, страница 145 – Алекс Эвейкин

— Какое же?

— Как будто тебя взвесили. — Она сжала камешки в кулаке. — И ты не знаешь, рад или нет, что вес сошёлся.

Потом она долго выбирала между ними, шевеля губами, и худший — тот, что с трещинкой, я всё-таки взял его для счёта, — вернула мне.

— Это твой. Носи в кармане.

— Зачем мне камешек?

— На обратные дороги. — Она сказала это так, будто объясняла очевидное недалёкому человеку. — Кладёшь в карман у дома — и тогда из любого места идёшь не куда-нибудь, а к нему обратно. У нас полкласса так делает, когда боится к зубодёру.

Я положил камешек в карман — в левый, где не лежало ничего важного. Камень стукнул по бедру один раз, коротко, и этот малый вес почему-то оказался надёжнее всех больших мыслей, с которыми я пришёл от межи. Теперь там лежало важное.

Я варил крупу, а она расставляла камешки на подоконнике, к прочей своей коллекции, и что-то им втолковывала шёпотом — у неё там, насколько я понимал, было устроено целое хозяйство со старшинством, и новенькие проходили испытательный срок с краю.

— Твой не ставь к моим, — предупредила она через плечо. — Твой дорожный, ему в кармане место.

— Он у меня в кармане.

— Проверю.

За окном темнел Кальдер. Где-то под мостом, у старого стока, стоял в темноте терпеливый человек и слушал город, который я знал наизусть. Слушал терпеливо, как умел только он. Пусть слушал.

Я разложил ложки, посолил, попробовал. В этом кругу крупа выходила у меня на вкус почти как у людей.

Носи ровно, сказал он. Перекосишь — шов пойдёт по живому.

Я позвал Миру ужинать и сел спиной к окну — в первый раз за много ночей просто так, по-человечески: ужинать с сестрой.

Каменная пыль у западной цистерны лежала не так.

Я шёл мимо по своим делам — у вдовы Сольны разболталась дверная петля, и это было настоящее дело, с настоящей петлёй, — и привычно скользнул взглядом по старой кладке над водосбором. У цистерны пахло мокрым камнем, кислой бочкой и дешёвым мылом: прачки полоскали тряпки, мальчишка гонял палкой обруч, водовоз ругался с ослом поперёк проезда. Взгляд зацепился раньше головы: пыль у основания была свежее, чем положено, и сметена слишком ровным веером — рукавом, а не ветром.

Ворон вернулся к работе двумя днями раньше — если это можно было назвать работой. Слушал я его теперь по-новому, по правилу, которое сам для себя вывел и сам же ненавидел: коротко, в разное время, не дольше десяти ударов сердца за раз. Так берут глоток из чужого колодца, чтобы дотянуть до утра. Длинное внимание оставляет след; короткое, рваное, в случайный час, тонет в общем шуме города, где каждую ночь кто-нибудь да слушает что-нибудь: мать — дыхание ребёнка, должник — шаги на лестнице, Бричен — свою скрипучую балку, которой он не доверял лет двадцать.

За десять ударов сердца многого не услышишь. Но хватало, чтобы знать: он внизу, он движется, он снова трогает швы. Порядок не вернулся — Ворон ходил, как ходит вода подо льдом, где придётся. И всё-таки это было лучше тишины. Худшее, что я узнал за эти ночи о себе: его присутствие меня успокаивало. Пока он работал, он не искал. Пока он не искал, мои спали.

Только оставлять он до этого дня ничего не оставлял.

Я сел на тумбу у цистерны, снял ботинок и долго вытряхивал из него несуществующий камешек. Касание я себе позволил одно, короткое, через подошву другой ноги, упёртую в кладку, — есть и такой способ, медленный и мутный, зато со стороны человек просто сидит.