Книга Последний на курсе, страница 102 – Алекс Эвейкин

— Я слушаю, — сказал я.

— Нет. Ты ждёшь. Это хуже.

Она сказала это без обвинения, почти устало, и от этого стало труднее дышать. Мира умела попадать в место, о котором сама не знала. Ей не нужны были петли и тайны; хватало одного моего лица за столом.

— Если у тебя беда, — сказала она, — ты можешь сказать не всю. Хоть край.

Край. Самое опасное слово. Стоит дать ей край — она потянет, потому что Мира не бросает нитки на полу. Дойдёт до узла, до Ворона, до моей смерти, до своей возможной. А я уже видел, что знание не делится поровну: оно ложится на другого всей тяжестью, даже если ты дал только край.

— Не сегодня, — сказал я.

Она кивнула слишком быстро, сделала вид, что не обиделась. Потом всё-таки съела хлеб, маленькими сухими кусками, и ни разу не спросила про Сольну, хотя утром обязательно спросит.

Но были вещи тяжелее признаний.

На седьмой день у перевоза утонет мальчишка — не наш, приезжего лодочника сын. Полезет за шапкой туда, где вода закручивается под второй сваей. Я слышал об этом в прошлой жизни краем уха и тогда пошёл дальше: чужая беда, не моя, у меня конец света.

Теперь эта беда лежала у меня в голове как монета на ладони.

На шестой день я дошёл до перевоза заранее. Просто посмотреть. Вода у сваи крутилась серо, воронкой, тихо и буднично. Мальчишка бегал по берегу, гонял палкой мокрую щепку и смеялся — живой, тощий, в слишком большой шапке. Полдня дороги туда и обратно. Полдня, которые можно было отдать Тойну, воротам, Кетилю, замку. Я стоял на берегу и считал это, пока мальчишка смеялся в десяти шагах.

Его отец чинил канат у лодки. Узел у него выходил плохой: петля ложилась боком и съедала силу. Я видел такие у Бричена на старом подъёмнике. Если потянет резко, сорвёт ладонь.

— Эй, малой, — крикнул отец, не поднимая головы. — Не лезь к свае.

— Не лезу!

Он уже лез — одной ногой на мокрый камень, палкой вперёд. Шапка сползла ему на глаза. Сегодня он не утонет. Сегодня ещё нет. Можно было уйти с чистой совестью: событие записано на завтра, вода пока только пробует берег.

Я сделал два шага вниз.

— Канат перевяжи, — сказал я лодочнику.

Он посмотрел на меня так, как взрослые смотрят на чужих мальчишек, сунувших нос не в своё дело.

— Чего?

Я показал на петлю у него в руках.

— Боком лёг. Рванёт, ладонь сдерёт.

— Иди своим ходом, мастерок.

Мальчишка тем временем ткнул палкой в воронку. Вода взяла щепку и закрутила так быстро, что он радостно вскрикнул.

Я мог подойти и схватить его за ворот. Он бы испугался, отец бы выругался, может, ударил бы меня. Завтра мальчишка, возможно, уже не полез бы. А может, полез бы назло; нельзя было проверить без нового дня. В этом была самая подлая часть петли: даже зная событие, я не знал человека до конца.

— У тебя сын завтра сюда снова придёт? — спросил я.

Лодочник прищурился и не сразу ответил.

— А тебе чего до моего сына?

Я не нашёл ответа, который не звучал бы безумием.

Я ещё не бросил его. Но уже умел поставить его жизнь в строку против других дел.

От этой новой способности мне стало дурно — холоднее, чем от страха. Как если бы внутри завёлся маленький приказчик с чистой доской и хорошим пером: этого спасём, это подождёт, это не успеваем, это слишком дорого. Раньше такого приказчика во мне не было — его поселило знание. И самое опасное было в том, что писал он аккуратно.