Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 351 – Дэниел Абрахам

Никогда еще буря не была такой сильной.

По пути он упал и ободрал колено о стену. От прикосновения к коврам возникали спазмы в горле, волокна извивались под пальцами, словно сухие черви.

Размягченный Камень сидел за игровым столом. Белый мрамор и черный базальт. С первой линии была сдвинута одна белая фишка.

— Только не сейчас, – прохрипел Семай.

— Сейчас, – сказал андат громким, низким голосом.

Непререкаемым тоном.

Комната кренилась и кружилась. Семай с трудом добрался до стола и попытался сосредоточиться на фишках. Эта игра была довольно простой. Он играл в нее тысячу раз.

Семай двинул вперед черную фишку. Он действовал как в полусне. Эта фишка – Идаан. Размягченный Камень в ответ пошел фишкой, которая была Отой Мати. Семай, словно пьяный от сна, злой на андата, ведущего себя так агрессивно, не понимал, как далеко зашла игра, на протяжении двенадцати ходов, пока его черная фишка не оказалась на левом поле.

И тогда Размягченный Камень улыбнулся:

— Может, она после этого тебя не разлюбит. Как думаешь, будет ее волновать твоя любовь, когда ты станешь обычным юнцом в коричневом халате?

Семай посмотрел на фишки, чей строй был похож на извилистую реку. И он увидел свою ошибку. Андат двинул белый камень вперед, и буря у Семая в голове усилилась вдвое. Он слышал собственное прерывистое дыхание. От страха и напряжения весь покрылся вонючим липким потом. Он не мог заставить себя думать.

Он проигрывал. Был не в силах контролировать собственное сознание, как будто боролся с какой-то огромной разозлившейся тварью, которая была гораздо сильнее его. Идаан, Адра, смерть хая – все было как-то связано с фишками на доске. Каждая фишка связана с другими и при этом двигается по своему особому пути.

Семай чувствовал, с какой яростью андат рвется на свободу, к забвению. Столько поколений поэтов удерживало его, и вот теперь из-за Семая все закончится…

— Твой ход, – сказал андат.

— Не могу. – Семай услышал собственный голос будто откуда-то издалека.

— А я могу ждать сколько угодно. Просто скажи, когда, по-твоему, станет легче.

— Ты знал, что это случится, – сказал Семай. – Знал.

— Я чую хаос, – кивнул андат. – Твой ход.

Семай попытался оценить положение фишек на доске, но какую бы линию ни выбрал, она вела к поражению. Он закрыл глаза, тер их, пока в темноте не стали расплываться призрачные пятна, но когда разлепил веки, лучше не стало. У него засосало под ложечкой. Он чувствовал, что проигрывает.

Стук в дверь за спиной прозвучал словно из какого-то иного мира, словно воспоминание о другой жизни.

А потом раздался голос:

— Я знаю, что ты там! Тут такое творится! Расскажу – не поверишь! Пол-утхайема покрылось волдырями! Открой!

— Баараф!

Семай не знал, как громко он позвал библиотекаря, возможно, он даже не крикнул, а прошептал имя. Но этого хватило.

Рядом возник Баараф. Глаза у толстяка полезли на лоб, губы стали тонкими как нитки.

— Что случилось? – встревоженно спросил он. – Ты болен? Боги! Семай… сиди здесь. Не двигайся. Я приведу лекаря…

— Бумагу… Принеси мне бумагу… И тушь.

— Твой ход! – прогремел андат, и Баараф чуть не сорвался с места.

— Поспеши, – сказал ему Семай.

Борьба длилась неделю, месяц, год, пока на столе не появились бумага и брусок туши.

Семай уже не понимал, андат орет на него в реальном мире или только в их общем сознании. Игра притягивала, засасывала, словно водоворот. Фишки теперь были не просто камнями, на игровое поле волнами накатывало смятение. Семай вцепился в одну мысль, пока она не переросла в уверенность.