Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 349 – Дэниел Абрахам

— Да?

— Все слышали, – сказал Адра. – И теперь все знают. Ты могла хотя бы сохранить это между нами, а не выставлять напоказ перед всем городом!

— Я не хотела, – сказала Идаан. – Клянусь, Адра. Я вообще не сознавала, что со мной происходит.

Отступив чуть назад, Адра смачно сплюнул. Плевок угодил в стену и пополз вниз. Адра не отрываясь смотрел Идаан в глаза, словно провоцируя: давай, накинься на меня с кулаками – или покорись моему гневу.

Ни то ни другое добром бы не кончилось. Идаан окаменела. Она будто смотрела, как ее отец испускает дух, как разлагается его мертвое тело.

— Лучше уже не станет, да? – спросила она. – Все продолжится. Будет меняться. Но лучше уже никогда не станет, будет только хуже.

В глазах Адры промелькнул ужас, и она поняла, что ее слова достигли цели. И когда он пошел прочь, не попыталась его остановить.

«Расскажи мне».

«Не могу».

Семай сидел в кресле, смотрел на голую стену и жалел, что не оставил все как есть.

Первые утренние часы были наполнены такой болью, такими мучениями, каких он еще никогда в жизни не испытывал.

Он сказал ей, что любит. Он действительно ее любит. Но… Боги! Она убила всю свою семью. Она спланировала смерть отца и вдобавок продала хайскую библиотеку гальтам. И ее единственный шанс на спасение – в том, что она любит его, а он поклялся ее защищать. Он дал слово.

— А на что ты рассчитывал? – спросил Размягченный Камень.

— На то, что это все Адра, – ответил Семай. – Что буду защищать ее от Ваунеги.

— Возможно, тебе стоило четче сформулировать вопрос.

Солнце зашло за горы, но дневной свет еще не окрасился в багрец заката. Это был не вечер, а его тень.

Андат стоял у окна к Семаю спиной. Чуть раньше слуга из дворца принес блюдо с жареной курицей и душистым черным хлебом. Есть Семай не мог, и блюдо с нетронутой пищей выставили на крыльцо, чтобы его унесли. Но запахи курятины и хлеба еще витали в доме.

Поэт уже перестал понимать, где борьба у него в голове пересекается с хаосом настоящего.

Идаан. Это все Идаан.

— Ты не мог знать, – сказал андат таким тоном, будто хотел утешить. – И она ведь не просила тебя стать соучастником.

— Думаешь, она меня использовала?

— Да, я так думаю. Но поскольку я – творение твоего ума, нетрудно догадаться, что и ты думаешь так же. Она вынудила тебя дать обещание. Ты поклялся защищать ее.

— Я люблю ее.

— Это делает тебе честь. Иначе получилось бы, что ты обманом заставил ее все рассказать. Если бы она не считала, что тебе можно доверять, то оставила бы все секреты при себе.

— Я правда ее люблю.

— И это хорошо, – сказал Размягченный Камень. – Потому что теперь вся пролитая ею кровь отчасти и на тебе.

Семай подался вперед и случайно опрокинул ногой стоявшую на полу возле кресла пиалу из тонкого фарфора. Недопитое вино разлилось по ковру, но Семаю было все равно, он даже не заметил.

Голова была как будто набита шерстяной пряжей, и ни одна мысль не связана с другой.

Он вспоминал, как улыбалась Идаан, как поворачивалась к нему, как уютно прижималась во сне. У нее был такой тихий голос. А когда спросила, не ужасает ли она его, в этом голосе было столько страха.

Он не мог сказать «да». Ответ застрял в горле, и Семай его проглотил. Вместо этого он сказал, что любит ее, и не солгал. Но и не промолчал.