Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 198 – Дэниел Абрахам

— И с чего ты взял, что прогулка с дочерью хая для меня предпочтительнее сладких лепешек в чайной на берегу реки?

— Ну, она начитанная и очень сообразительная, – ответил андат, как будто поэт спрашивал всерьез. – К тому же я знаю, что ты находишь ее приятной на вид. И она любит выходить порой за рамки приличий, пусть и самую малость. А это, если память мне не изменяет, ценится выше, чем самые вкусные лепешки.

Семай переступил с ноги на ногу и жестом остановил юного слугу. Тот узнал поэта и склонился в глубоком приветственном поклоне.

— Я хочу, чтобы ты передал мои слова Господину вестей.

— Да, Семай-кя, – с готовностью ответил мальчишка.

— Скажи ему, что сегодня утром у меня была схватка с андатом и я слишком изнурен, чтобы заниматься делами. И еще скажи: если почувствую себя лучше, приду завтра.

Поэт выудил из рукава кошель, выбрал среди полосок серебряную. Мальчишка потянулся за вознаграждением, но Семай убрал руку за спину и пристально посмотрел в карие глаза:

— Если спросит, скажешь, что я выглядел нездоровым.

Мальчишка быстро-быстро закивал, и Семай вложил в его ладонь серебро. Если и было какое-то поручение у маленького слуги, он вмиг о нем забыл и со всех ног помчался к погруженным в сумеречные тени дворцам хая.

— Ты дурно на меня влияешь, – заметил Семай.

— Постоянная борьба – вот цена власти, – абсолютно серьезно отозвался андат. – Тяжко тебе приходится. А теперь давай найдем Идаан и полакомимся сладкими лепешками.

— Говорят, ты знал моего сына, – сказал хай Мати и принял повелевающую позу. – Расскажи о нем.

Серая кожа и желтоватая седина в длинных жидких волосах говорили о чем-то более разрушительном, чем обычная старость. Дай-кво принадлежал к тому же поколению, но выглядел куда бодрее и крепче.

Страшно уставший в долгой дороге, Маати сидел на коленях на красной циновке напротив хая. Он не мылся уже несколько дней и плохо соображал, но ему даже не позволили распаковать багаж и переодеться, сразу повели на эту встречу, больше похожую на допрос.

Поэт сидел опустив глаза, но чувствовал на себе взгляды хайской свиты в дюжину человек, среди которых были и рабы, и утхайемцы благородного происхождения. Для неофициальной аудиенции в зале присутствовало слишком уж много народу, и от этого Маати было не по себе, но решал здесь не он.

Поэт взял пиалу с подогретым вином, глотнул и заговорил:

— Высочайший, мы с Отой-кво познакомились в школе. Он тогда носил черные одежды, которые даровались тем, кто прошел первое испытание. А я… я был для него возможностью пройти второе.

Хай Мати кивнул с несвойственной человеку грацией, словно какая-нибудь птица или тончайшей работы механизм.

Маати истолковал это как знак продолжать.

— Вскоре он пришел ко мне и… Ота-кво помог мне многое понять о школе и о самом себе. Думаю, он был лучшим учителем из всех, кого я знал в этой жизни. Если бы не он, меня бы вряд ли отобрали в ученики дая-кво. Но потом он отказался от своего шанса стать поэтом.

— И от клейма, – сказал хай. – Он отказался от клейма. Возможно, он уже тогда вынашивал честолюбивые планы.

«Он был мальчишкой и очень разозлился, – подумал Маати. – А Тахи-кво и Милу-кво он победил по-своему. Отказавшись от почестей, отверг и позор».

Утхайемцы, достаточно знатные, чтобы выразить свое мнение, закивали, будто решение, принятое сгоряча подростком, которому не исполнилось и двенадцати лет, могло объяснить совершенное двадцать лет спустя убийство.