Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 195 – Дэниел Абрахам

Игра началась.

Размягченный Камень был пленен не Семаем, а поэтом Манатом Дору, и произошло это не одно поколение назад.

Игра в камни была яркой иллюстрацией процесса пленения: постоянно меняющиеся варианты продолжения игры и неизменные каменные фишки. Поединок между стремящимся на свободу духом и поэтом, удерживающим его в подчинении.

Семай провел пальцем по краю доски, там, где когда-то ее касался Манат Дору, оценил наступающий фронт белых и выстроил свою линию защиты из черных фишек. Те же фишки передвигали давно умершие поэты, игравшие в эту же игру с существом, которое теперь сидело напротив Семая.

И с каждой одержанной победой подчинение духа обновлялось, становилось еще крепче.

Это была превосходно продуманная стратегия, хотя бы потому, что пленение, помимо всего прочего, сделало Размягченный Камень очень слабым игроком.

Буря стихла, Семай потянулся и зевнул. Размягченный Камень, гневно сверкая глазами, смотрел на свои фишки.

— Проигрываешь, – заметил Семай.

— Знаю, – отозвался андат рокочущим, как сход горной лавины, голосом, что было одним из поэтических воплощений камня. – Но неотвратимость поражения не лишает достоинства тех, кто продолжает бороться.

— Хорошо сказано.

Андат пожал плечами и улыбнулся:

— Можно позволить себе пофилософствовать, когда проигрыш ведет к тому, что ты переживешь противника. В эту игру проигрываю я. Ты ее выбрал. Но мы играем и в другие, а в них я не так уж и плох.

— Не я выбрал эту игру. Мое двадцатое лето еще впереди, а у тебя их было больше двухсот. Когда ты начал играть, мой дед меня еще и в мыслях не держал.

Андат изобразил мощными руками жест несогласия.

— Мы с тобой всегда играем в одну и ту же игру. А если ты вначале был кем-то другим, это твои трудности.

Они никогда не начинали разговор, пока исход игры не был предрешен. Готовность андата к беседе была таким же верным признаком окончания партии, как и наступившая в сознании Семая тишина. Но последний ход еще не был сделан…

И тут в дверь громко постучали:

— Я знаю, что ты там! Давай же, просыпайся!

Услышав знакомый голос, Семай вздохнул и встал из-за игрового стола.

Андат сосредоточенно смотрел на доску, и поэт не сомневался в том, что соперник не сдается, ищет способ выйти из безнадежной ситуации. По пути к двери Семай дружески похлопал его по плечу.

— Я этого не потерплю! – возмущенно выпалил краснощекий толстяк в ярко-синей мантии с богатым желтым шитьем, как только перед ним отворилась дверь.

На шее у толстяка висела медная цепь – знак занимаемой должности.

Семай не впервые подумал, что Баараф был бы на своем месте в качестве управляющего каким-нибудь торговым Домом или фермой, а не здесь, среди знати утхайема.

— Вы, поэты, слишком много о себе возомнили! Раз заполучили в подчинение андата, значит вам все дозволено? А я пришел сказать тебе, что это не так.

Семай принял позу приветствия и отступил в сторону, впуская толстяка.

— Я ждал тебя, Баараф. Вижу, чего-нибудь перекусить ты не захватил.

— У тебя слуги для этого есть.

Баараф уверенным шагом вошел в просторную комнату и, как обычно, жадно оглядел полки с книгами, свитками и картами.

Андат посмотрел на него снизу вверх, медленно растянул губы в улыбке и вернулся к доске с фишками.

— Я не желаю, чтобы в моей библиотеке болтались неизвестно откуда взявшиеся невежды.