Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 145 – Дэниел Абрахам

Хешай-кво помрачнел. Затем он принял позу вопрошания божественной мудрости с оттенком иронии. Маати сглотнул, но от своих слов не отказался.

— Любишь справедливость? – спросил Хешай. – Так знай: она черствее камня. Можешь любить ее сколько угодно – взаимности все равно не дождешься.

— Вряд ли это…

— Только не говори мне, что никогда не грешил! – резко оборвал его Хешай. – Никогда не таскал еду с кухни, не лгал учителю. Не спал с женщиной, которая принадлежит другому.

Маати почувствовал, как что-то внутри его надломилось, как кость, хоть и без боли. В ушах загудело, словно туда влетел пчелиный рой. Он взялся за угол стола и приподнял. Еда, вино, книги, свитки – все съехало на пол. Маати схватился за стул и швырнул его в сторону, а пиалой с бордовой лужицей на дне запустил о стену. Пиала разбилась вдребезги с отрадно громким звоном. Поэт смотрел на него разинув рот, точно у Маати вдруг выросли крылья.

Миг – и ярость ушла так же внезапно, как появилась, а Маати упал на колени, словно кукла с обрезанными нитями. Его трясло от неуемных, как рвота, рыданий. Он почти не заметил, как поэт подошел к нему, склонился и обнял. Маати держался за его широкие плечи и плакал в бурые складки его одеяния, пока тот укачивал его и шептал: прости, прости, прости…

Казалось, это будет тянуться вечно, подобно тому как река боли может течь сквозь него и никогда не иссякнуть. Однако вышло иначе: спустя некоторое время усталость его успокоила. Маати сел рядом с наставником у перевернутого стола. Огонь успел прогореть – угли, сияющие золотым и алым, еще держали форму поленьев.

— Что ж… – произнес наконец Маати, и его голос звучал глухо. – Я выставил себя ослом, да?

Хешай-кво хмыкнул, узнав собственные слова. Маати неожиданно для себя улыбнулся.

— Для первого раза неплохо, – ответил Хешай-кво. – Со временем научишься. Я ведь не хотел этого говорить. Приплетать сюда Лиат-кя. Просто это дело… с ниппуанкой… Если бы я как следует постарался в тот раз, самый первый, когда задумывал Бессемянного, этого бы не произошло. Я не хочу ничего усугублять. Хочу, чтобы все закончилось.

— Я знаю, – сказал Маати.

Некоторое время они сидели молча. Угли в очаге посерели и рассыпались пеплом.

— Говорят, не забываются лишь первая любовь и первая любовница. А если это одна женщина, то и подавно…

— Одна, – проронил Маати.

— И со мной было так же, – сказал Хешай. – Ее звали Ариат Миу. Прекрасней голоса, чем у нее, я в жизни не слышал. Что с ней стало, не знаю.

Маати наклонился к Хешаю и обнял его за плечи. Какое-то время они так и сидели, как два собутыльника. Хешай кивнул, словно в ответ, потом глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы.

— Надо бы здесь прибраться, пока слуги не увидели. Подбрось дров, ладно? А я зажгу свечи. Темнеть стало раненько…

— Сейчас, Хешай-кво, – ответил Маати.

— Послушай, ты ведь знаешь, что я никому не расскажу, правда?

Маати принял утвердительную позу. В тусклом свете было не разобрать, заметил ли ее поэт, поэтому юноша опустил руки и сказал в темноту:

— Спасибо.

Они неспешно брели по улице – быстрее раны Лиат не позволяли. Один наемник открывал шествие, второй – замыкал, а Ота двигался рядом. Поначалу, у хайских дворцов, он обнял ее за талию, чтобы поддержать, однако ее рука, плечо и ребра слишком болели. Как ни странно, Ота даже обрадовался: теперь он мог пристальнее следить за проулками и подворотнями, крышами, тележками торговцев и печами огнедержцев.