Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 134 – Дэниел Абрахам

Сон – если и впрямь это приснилось – был мучительным и отрывочным. Лиат мерещился чей-то плач – она еще подумала, что плакали от боли. Но болело у нее, а плакал кто-то другой. Потом она оказалась у стен храма в грозу, и все двери были заперты. Звала-звала, но никто не отпирал. Вместо капель застучали градины, они становились все больше, пока не выросли с детский кулак, а ей ничего не оставалось, как свернуться калачиком и подставить затылок и шею их ледяным ударам.

Проснулась Лиат – если только этот подъем из обморочных глубин был пробуждением – с головной болью. Она лежала на чужой кровати из дерева и латуни, в незнакомой, но богато обставленной комнате. В растворенное окно влетел ветерок и всколыхнул шелковый сетчатый полог. Запахло дождем. Кто-то рядом хрипло кашлянул. Лиат резко обернулась, и от шеи до живота ее пронзила жгучая боль. Она зажмурилась, стараясь перетерпеть, а открыв глаза, увидела у кровати поэта – Хешая – в позе извинения.

— Я не заметил, что ты проснулась, – робко улыбнулся он лягушачьим ртом. – Иначе предупредил бы, что я здесь. Ты во Втором дворце. Я бы отнес тебя к себе, но отсюда ближе к лекарям.

Лиат попыталась ответить позой дружеского прощения, но обнаружила, что правая рука забинтована. Надо было понять, как она сюда попала. Что-то произошло… Сначала была чайная с Маати, а потом… что-то еще. Лиат прижала левую ладонь ко лбу. Вот бы боль ушла и дала ей подумать… Послышался шелест отодвигаемой ткани, и матрац слева от нее просел: поэт опустился на кровать.

— А Маати? – спросила она.

— С ним все хорошо, – ответил Хешай. – Тебе досталось больше. У него было легкое сотрясение и кусок кожи над ухом осколком срезало. Лекарь сказал, небольшое кровопускание мальчишкам даже на пользу.

— Что случилось?

— О боги! Конечно, ты же не знаешь. Две черепицы упали. Утхайем взыскал пеню с хозяина усадьбы за то, что тот не починил вовремя крышу. Твоя рука – осторожно! – забинтована не зря: перелом. Когда в Маати узнали ученика поэта, вас обоих доставили во дворец. Вот уже три дня вы под присмотром личных лекарей хая. Я сам их сюда вызвал.

Лиат с трудом следила за его речью. Слова ускользали, метались туда-сюда, в голове стоял плотный туман. Она ухватилась за одну мысль:

— Три дня? Я столько проспала?

— Не совсем проспала. Мы давали тебе маковое молочко для снятия боли. В основном с тобой сидел Маати. Сегодня утром я отправил его отдохнуть. Обещал следить за тобой в его отсутствие. Хочешь чая? Я принесу.

Лиат начала жест благодарности, и шея с плечом тут же сильно заныли. Она побледнела и кивнула. Поэт встал медленно – чтобы случайно не причинить ей боли, догадалась Лиат, – и почти сразу вернулся с чашкой лимонно-медового чая, помог его выпить. У Лиат скрутило живот, но рот и горло блаженствовали, как пустыня после дождя. Когда Хешай убрал чашку и осторожно опустил голову Лиат, в его лице промелькнуло что-то похожее на нежность. Она всегда считала Хешая довольно безобразным, но сейчас, при этом свете, даже широкий рот и редеющие волосы показались вполне красивыми. Он был силен и мягок, а его движения по-отечески заботливы и проворны. И как она раньше этого не замечала?

— В каком-то смысле я тебе благодарен, – сказал он. – Ты дала мне возможность частично отплатить Маати за то, что он для меня сделал. Хотя, конечно, мы с ним об этом не говорим.