Книга Пятая зона пульса, страница 143 – Юля Артеева

Поэтому я нервничаю и всю дорогу тщательно это скрываю, конечно, поэтому именно сейчас, когда я один, меня нахлобучивает тревогой по полной.

Продолжаю наглаживать Толика и стараюсь выдохнуть. Думаю, если Никиту все-таки заберут в ресурсный центр, мы сможем решить этот вопрос, но вот когда? Насколько мне известно, дети находятся там на карантине две недели, а потом отправляются либо домой, либо в детский дом. Я почти уверен, что Добронравова вознеслась бы на тяге собственного гнева, если бы не смогла забрать брата еще две недели.

А уж если ей не дадут опеку… почти вижу, как она использует кухонные ножи не по назначению. Моя девочка боевая, но я правда боюсь, что будет, если ей сейчас не отдадут Ника. В другом плане. Не сломается ли?

Толик тявкает, и я недоуменно поворачиваюсь к нему:

— Это еще что?

Пес повторяет несуразный звук, и я перевожу взгляд к крыльцу детской больницы через дорогу. Там стоят трое. Какая-то женщина в сером пальто, моя Ника и ее брат. Я задерживаю дыхание. Сердце бьется медленно, тяжело и гулко.

А потом Добронравова берет Никиту за руку и спускается с ним по ступеням. Бетонная плита, которая давила мою грудную клетку, наконец исчезает, и я делаю полноценный вдох. Получилось. Охренеть, получилось!

— Толя, жди, — наставляю на полном серьезе и выхожу из машины.

Перебегаю дорогу и подхватываю обоих как раз на выходе из ворот. Обнимаю Нику и прижимаю к себе маленького Никиту. Держу так крепко, как будто это самое дорогое, что есть в моей жизни. А может, оно так и есть.

Когда отпускаю их и делаю шаг назад, вижу, что пацан ревет. Нижняя губа жалостливо поджимается, ресницы слиплись, а под носом мокро. Я присаживаюсь перед ним на корточки и снова заключаю в объятия.

Бормочу:

— Привет, дружище, я скучал.

— Леша-а-а, — воет он мне в плечо.

— Все хорошо. Теперь все хорошо, малой. Я рядом.

Меня в голову бьет флешбэками, и я уверен, что его тоже. Мы оба вспоминаем, как страшно в мутной ледяной воде, как тяжело там ориентироваться и как разрываются легкие от недостатка кислорода.

В этот момент я вдруг понимаю Нику. Потому что если бы кто-то попытался сейчас отнять у меня этого мальчика, я бы вцепился обидчику в горло.

Подняв глаза, которые позорно подернуты слезами, я натыкаюсь взглядом на ту самую женщину в сером пальто. Замираю, не понимая толком, что она думает о том, что видит.

Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец улыбается. Не радушно, не тепло, достаточно сухо, однако все же искренне.

Говорит ровно:

— Рада видеть искренние эмоции. Увидимся, видимо, со всеми вами. До свидания.

Проводив ее взглядом, я беру Никиту на руки, а он обхватывает меня руками и ногами.

Спрашиваю у Добронравовой:

— Я что-то сделал не так?

— Нет. Она просто… такая. По крайней мере мне так показалось. Не знаю…

Она трясет головой, смотрит вслед серому пальто, как будто женщина из опеки может развернуться и все же забрать ее брата.

— Идем, — бросаю хмуро, заражаясь этой тревогой.

Мне хотелось бы взять Нику за руку, но ее брат льнет ко мне, как котенок, и я делаю выбор в пользу ребенка. Как и тогда в реке.

У машины уже Добронравова возмущается, повысив голос:

— Ты оставил Толю одного?!

— Не лето же, — бормочу, — не сдох бы.

— С ума сошел?! Собак и детей нельзя оставлять в машине! Ты хотя бы слышал о том, сколько смертельных исходов, когда люди просто забывают о том, что…