Книга Пышка для спасателя, страница 13 – Юлия Обручева

Пять. Шесть. Семь. Восемь.

За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.

Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.

Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.

Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.

А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.

Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.

— Давай, Егор! — кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.

Мои слезы падают прямо на его безжизненное лицо, смешиваясь с остатками геля от дефибриллятора.

— Ты же считаешь себя богом! Боги не умирают от какого-то обморожения! Ты не смеешь здесь умереть, слышишь?!

Врач проталкивает трубку в трахею, подключает аппарат ИВЛ. Грудная клетка Егора со свистом вздымается.

Но сердце молчит.

— Три минуты асистолии, — мрачно констатирует анестезиолог, глядя на часы. — При такой гипотермии мы качаем до согревания, но шансы…

— Заткнитесь! — рявкаю я, с остервенением вдавливая грудину. — Он молодой! Он здоровый как бык! Качаем!

Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Мои руки немеют. Я чувствую, как под ладонями ходят сломанные хрящи.

Это страшно.

Мое тяжелое, грузное тело, которое не вписывается в его стандарты красоты, сейчас работает как идеальный поршень, прогоняя кровь по его остывающим артериям.

Мои «лишние» килограммы — это то, что прямо сейчас держит его на этой стороне.

— Дыши… Пожалуйста, дыши… — я перехожу на отчаянный, надрывный шепот.

Вся моя злость куда-то испарилась, оставив только дикий, первобытный страх потерять его.

Я смотрю на его бледные губы, на глубокую ссадину на виске.

И я прощаю ему всё. Каждое издевательство. Каждую насмешку. Каждое слово, сказанное пять минут назад.

Только бы он открыл эти свои невыносимо красивые и надменные глаза.

— Марина, отойди! — вдруг резко командует реаниматолог.

Я отшатываюсь, едва не падая с подставки.

На мониторе линия дрогнула. Появились хаотичные, кривые зубцы.

— Есть фибрилляция! Мелковолновая! — орет анестезиолог.

— Заряд двести! Всем отойти!

Я вжимаюсь в стену. Врач прикладывает электроды. Разряд.

Тело Егора содрогается.

Аппарат замирает на секунду, словно раздумывая, а затем…

Пик.

Пауза, растянувшаяся на бесконечность.

Пик.

Еще одна пауза. И затем слышится ровный ритм.

Пик. Пик. Пик. Пик.

Синусовый ритм. Давление начало определяться. Сердце запустилось.

В палате повисает тишина, прерываемая лишь ритмичным писком монитора и механическим вздохом аппарата ИВЛ.

Врач медленно стягивает с головы шапочку, вытирая ею мокрый лоб. Санитар тяжело опирается о спинку кровати.

Я сползаю по гладкой кафельной стене на пол. Мои ноги просто отказываются меня держать.

Руки трясутся так, что я не могу сжать пальцы в кулак.

Сердце колотится в висках, отдаваясь болью в барабанных перепонках.

Егор жив.

Я смотрю на него снизу вверх.

Его грудь мерно поднимается и опускается под воздействием аппарата.

Лицо все еще смертельно бледное, искаженное болью, трубка торчит изо рта, но он живой.

Я вытащила его. Своими «потными», полными руками, своим «лишним объемом».