Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 82 – Олеся Герус

Шаги. Дверь. Потом шаги Марин — к подсобной, лёгкие, быстрые.

Марин открыла дверь, посмотрела на неё.

— Ты слышала, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Что делаем?

Элара смотрела на мешочек в своих руках. Чабрец пах резко, пряно — она всегда любила этот запах, он был отчётливым, не размытым, таким, который нельзя перепутать.

— Позови его, — сказала она.

Марин смотрела на неё секунду.

— Уверена?

— Нет, — сказала Элара. — Но это надо закончить.

Она вышла в лавку.

Он стоял у двери — она открыла, и он был сразу, близко. Дорожный плащ — снял, оказывается, пока ждал, держал в руках. Без маски, не как на балу — просто он. Тёмные волосы, тёмные глаза, та прямота в лице, которая была в нём всегда.

Они смотрели друг на друга.

Марин за прилавком звенела какими-то склянками с видом человека, которому очень надо работать.

— Элара, — сказал он.

— Кейран, — сказала она.

Пауза.

— Возвращайся, — сказал он.

— Зачем? — спросила она.

— Потому что это твой дом.

— Это твой дом, — поправила она. — Юридически.

— Это твой дом, — повторил он. — Ферма, которую ты строила. Мельница. Яблони. Оранжерея.

— Оранжерею я восстановила, — сказала она. — Не построила. Разница есть.

— Элара…

— Ты хочешь, чтобы я вернулась, — сказала она, — потому что я жена.

— Потому что я хочу, чтобы ты вернулась.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал он. — Не одно и то же.

Марин кашлянула за прилавком — деликатно, с видом человека, которому внезапно понадобилось проверить что-то на заднем дворе.

— Выйдите, — сказала она им обоим. — Там двор. Мне здесь работать.

Задний двор был небольшим — старая яблоня, поленница у забора, бочка с замёрзшей водой. Снег лежал нетронутым. Элара встала у яблони, он — в нескольких шагах.

Холодно было — она не взяла плащ, он держал свой в руках.

— Ты мёрзнешь, — сказал он.

— Ничего, — сказала она.

Он шагнул — протянул плащ. Она взяла, потому что действительно было холодно, и накинула на плечи. Плащ пах дорогой и его магией — тем теплом, которое она знала.

Это было неудобно.

— Говори, — сказала она.

— Я уже говорил, — сказал он. — В усадьбе. Всё сказал.

— Нет, — сказала она. — Не всё.

— Тогда говори ты.

Она смотрела на замёрзшую бочку. На тёмную воду подо льдом — магия чувствовала её, холодную, застывшую. Воде зимой тяжелее, но она не исчезает. Просто меняет форму.

— Хорошо, — сказала она.

Подняла взгляд на него.

— Ты хотел меня сломить, — сказала она — тихо, ровно, без злости в голосе, потому что злость она отработала давно, в ночи у Марин, в оранжерее, на дороге сюда. — Это был план. Не потому что я плохо думаю о тебе — просто это факт, ты сам это признал. Непокорная дичь, которую интересно объездить. — Она не отвела взгляда. — Ты рассказывал это ей. Писал письма. Подробно, с интересом человека, которому удаётся что-то сложное.

Он молчал.

— И ты делал всё правильно, — продолжала она. — Яблоня, разговоры про магию, библиотека, охотничий дом. Ты умеешь разговаривать, ты умеешь слушать, ты умеешь быть рядом так, что человек думает — вот. Вот это настоящее. — Голос у неё был ровным. Она следила за ним тщательно. — Самое страшное — не то, что ты это делал. Самое страшное — что я поверила.

Он не двигался. Смотрел на неё.

— Я стояла в охотничьем домике под дождём, — сказала она, — и твоя рука лежала на моей руке, и ты говорил про запах горелого дерева с детства, и я думала — вот человек. Настоящий. Который выбрал именно меня. — Она остановилась на секунду. — Ты же понимаешь, что это значило. Не потому что я наивная. Я не была уверена, что меня вообще когда-нибудь выберут. Не потому что положено — а потому что захотят именно меня.