Книга Марго-королева любви, страница 81 – Алексей Фирсов

Развязка наступила 27 апреля в парке Турнель.

Это не была дуэль чести в привычном понимании. Это была настоящая бойня бешеного молодняка. Трое королевских миньонов — Келюс, Можирон и Шомберг — сошлись в смертельной схватке с тремя анжуйцами. Они дрались с первобытной, исступленной яростью, забыв о правилах фехтования, рубя друг друга в куски на молодой весенней траве.

Весть о результатах этого побоища разорвалась в Лувре как пороховой заряд:

Шомберг и Можирон остались лежать мертвыми прямо на месте дуэли, захлебнувшись собственной кровью.

Келюс — главный и самый любимый фаворит короля — получил девятнадцать ножевых ранений. Он будет мучительно умирать в течение месяца, пока лихорадка и гангрена не довершат работу клинков.

То, что происходило с Генрихом III после этой дуэли, вызывало у старой аристократии отвращение, а у меня — холодную, циничную брезгливость.

Король Франции, главнокомандующий и помазанник Божий, вел себя как безумная вдова. Он заперся в своих покоях, воя от горя так, что стража в коридорах бледнела. Когда тела Можирона и Келюса принесли во дворец, Генрих лично обмывал их. Он целовал их мертвые, обескровленные губы, заливая их лица слезами. Своими унизанными перстнями руками он срезал их белокурые локоны, чтобы спрятать их в медальоны на своей груди.

— Посмотрите на нашего государя, — шепнула я Шико, когда мы стояли в нише галереи, наблюдая за траурной процессией. — Он не оплакивал так родного брата Карла, как оплакивает этих накрашенных мальчишек.

Генрих повелел воздвигнуть в память о павших миньонах великолепную, баснословно дорогую мраморную усыпальницу в церкви Святого Павла. Скульпторы высекли их фигуры в натуральную величину. Казалось, сердце монарха разбито навсегда, и Лувр погрузится в вечный траур.

Но память Валуа так же коротка, как и их преданность.

Не прошло и года, как роскошная усыпальница покрылась первой пылью, а слезы на щеках короля высохли. Генрих III не мог существовать в пустоте. Ему требовались новые объекты для обожания, новые куклы, которых можно было наряжать в бархат и осыпать жемчугами.

И они появились. Свято место в королевском алькове заняли Анн де Жуайез и Жан Луи де Ногарэ де Ла Валетт, вошедший в историю как д’Эпернон.

Эти двое были еще красивее, еще надменнее и еще амбициознее своих предшественников. Генрих, словно пытаясь компенсировать свои прошлые потери, осыпал их милостями, которые не снились даже принцам крови. Он в одночасье сделал обоих герцогами и пэрами Франции.

Древняя знать, чьи предки столетиями проливали кровь за корону, чтобы получить хотя бы баронство, взирала на это с немым остолбенением. Безродные красавчики получали высшие государственные титулы исключительно за умение правильно носить кружевные воротники и ублажать меланхолию монарха! Жуайез и д’Эпернон расхаживали по Лувру с таким высокомерием, словно сами небеса делегировали им право попирать всех остальных сапогами.

Развязка этого фарса, как всегда, принадлежала Шико.

Однажды вечером, когда двор собрался в Большой зале, новые герцоги стояли по обе стороны от королевского кресла, сверкая свежими бриллиантами и бросая на придворных презрительные взгляды. Шико, одетый в свой потертый дворянский колет, неспешно подошел к трону. Он обошел Жуайеза и д’Эпернона кругом, принюхиваясь к ним, как гончая, а затем с преувеличенным изумлением уставился на Генриха.