Книга Марго-королева любви, страница 27 – Алексей Фирсов

Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.

Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.

Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.

— Идемте, — хрипло приказал он. — Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.

Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.

А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.

Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.

Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.

По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.

Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.

Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.

Глава 13. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа

Первый удар колокола разорвал душную августовскую ночь, как мясницкий тесак разрубает тушу. Тяжелый, низкий, вибрирующий гул прокатился над крышами Парижа, ударился о каменные стены Лувра и стек в приоткрытые окна, заставив пламя свечей в моей спальне испуганно пригнуться.

Я резко села на постели. Сердце колотилось где-то в горле.

Второй удар. Третий.

Это был не мерный звон, созывающий к заутрене. Колокол Сен-Жермен-л’Осеруа бился в истерике, захлебываясь собственным медным криком. Набат.

И почти сразу же, словно этот звук сорвал невидимую плотину, тишину ночи разорвали другие звуки. Сухой, резкий треск аркебузного выстрела. За ним еще один, и еще, сливающиеся в сплошную, трескучую пальбу. А потом со двора Лувра, прямо из-под моих окон, поднялся крик.

Это не был крик боли или страха. Это был первобытный, звериный рев сотен глоток, опьяненных предвкушением крови.