Книга Фронтир, страница 322 – Яков Литвинов

Ахимас взял Винсента за руку, положив вторую ему на плечо:

— Слушай. Я не буду говорить, что понимаю твою боль, потому что никто не может по-настоящему понять боль другого. Я просто хочу сказать, что мы все здесь, мы рядом для тебя. Прошу, не надо держать всё в себе.

Винсент крепко зажмурил глаза, к которым подступили слезы.

— Пойду позову остальных. Из-за взрывов на энергостанциях связь сейчас только по проводам. Эти уроды своим ритуалом буквально выпили всю энергию из городской сети, так еще и диверсии устроили.

Ахимас вышел, и Винсент остался в абсолютной тишине. Он ждал, что Под что-нибудь скажет. Как обычно, начнет давить на больное, даже резать по живому. Но Под молчал, хотя знал, о чем думает Винсент. Тот, в свою очередь, также не стремился начать диалог. Он вообще не до конца понимал, проснулся он или нет. Может, сейчас он откроет глаза и вновь окажется в постели рядом с Агнией, и ему так сильно этого хотелось. Голова, да и всё тело, словно были набиты ватой, а смотрел на окружающий мир он будто изнутри заполненной водой бутылки. Он провел затуманенным взглядом вокруг и увидел возле себя капельницу с несколькими пакетами, из которых к нему тянулись трубки.

Вскоре пришли все остальные, даже Серебрякова и Туманова. Ахимас, Анна и Туманова смотрели на него с осторожным сопереживанием, Серебрякова – с грустью, а Демин и Кендзо – с таким выражением, словно вновь столкнулись с чем-то ужасно знакомым и ненавистным, но неизбежным.

— Пойдемте пройдемся, – сказала Серебрякова и подкатила к койке Винсента инвалидное кресло.

Ахимас и Кендзо сняли с рук и ног Винсента фиксаторы и усадили в кресло. Серебрякова медленно покатила его наружу. Полковник шел рядом и двигал капельницу.

Они повторяли тот же путь, что Винсент прошел, впервые оказавшись во Фронтире год назад. Год. Так много и так мало. Казалось, прошла целая жизнь, а всё, что было до нее, – не более чем воспоминание о просмотренном и полузабытом фильме. За этот год Винсент заново обрел всё и заново всё потерял. Уничтожил. Что бы ни говорил Ахимас, Винсент более не чувствовал себя причастным к ним, словно ветка, которую отломили от дерева.

Лифт поднимал их наверх, и перед парнем открылась такая знакомая панорама Города. Город пострадал, но это всё еще был он: покалеченный, но узнаваемый.

— Я вряд ли смогу тебя утешить, Винсент, и понимаю, что ты винишь себя, но всё же взгляни перед собой. Неописуемая трагедия, миллионы убитых и бог знает сколько раненых, а многие живые, наверное, теперь могут позавидовать мертвым – столько судеб было сломано. Мы думали, что победили, а оказалось, что проиграли. Думали, что отрубили спруту голову, а отрубили лишь часть щупалец. Но это стало концом. Город выстоял. Мы выстояли. Все мы – его жители. Взгляни, Винсент. Это Город, который мы спасли. И особенно ты спас, Винсент, хоть и заплатил великую цену за это. Ты стал героем, хоть и не хотел этого. Можно упрекать нас, что всё это наша вина, но мы сделали всё, что могли, и всё, что было дóлжно. Иногда даже небольшой, но стоящий поступок оказывается ценнее множества громких дел. Я искренне страдаю из-за твоего горя, Винсент, но я прошу тебя не позволить трясине скорби и жалости затянуть тебя и сломить. Я верю, я знаю, что в тебе есть этот стержень, и я прошу тебя не опускать голову. Солнце еще взойдет, Винсент.