Книга Лесная обитель, страница 220 – Мэрион Зиммер Брэдли

Воцарилось неловкое молчание.

— Однако ж в провинциях культ императора становится объединяющей силой, – с жаром заговорил Гай. – Когда никто не знает, каков император на самом деле, остается только поклоняться самой идее Божественного Правителя. Все, сплотившись воедино, воскуряют фимиам императору – какую бы религию кто бы про себя ни исповедовал.

— Все, за исключением христиан, – заметил кто-то, и гости дружно рассмеялись. Не присоединился к общему веселью один только Флавий Клемент.

— По мне, так христиан вовсе незачем преследовать и создавать новых мучеников, – промолвил Тацит. – Их вера обращена главным образом к рабам и к женщинам. И у них столько всяких сект, что они сами друг друга уничтожат, если мы только оставим их в покое!

Подали сыры и сладости, и разговор перешел на другие темы. В конце концов, здесь собрались люди цивилизованные, чуждые религиозному пылу. Но Гай поневоле размышлял про себя, а достаточно ли благочестия, долга и взаимных обязательств, чтоб напитать душу человеческую. Наверное, именно бесплодная сухость государственной религии толкает людей к чужеземным культам, таким, как культы Исиды или Христа. А может, подлинной религией Рима стали кровавые ритуалы Колизея?

А еще Гай постепенно осознавал, что среди мыслящих людей Вечного города – людей, чье общество он с каждым днем ценил все больше, – нарастает недовольство императором. Эти связи не принесут ему желанного покровительства для продвижения по службе. А если придется делать выбор между честолюбием и честью – то как он поступит?

Вскоре после прибытия Гая деловитые вольноотпущенники из штата имперского прокуратора принялись изучать присланный Лицинием отчет и оценивать его содержание с точки зрения интересов императора. Однако ж отцы города пока еще сохранили за собою достаточно власти, чтобы в свой черед ознакомиться с этими сведениями. Гай обнаружил, что его новые друзья весьма влиятельны: они добились для него приглашения выступить в сенате и после того предстать перед императором.

Утром великого дня Гай побрился с особым тщанием – пусть порою ему и казалось, что сам он куда больше смахивает на варвара, нежели бородатые Арданос и Бендейгид, но вряд ли он сумел бы объяснить это отцам-сенаторам.

В сенат Гай прибыл задолго до начала заседания; ему отвели место под статуей божественного Августа. Изваянный из мрамора император глядел со своего пьедестала холодно и недовольно – примерно так же чувствовал себя и Гай. В зал по одному и по двое входили сенаторы, негромко переговариваясь между собою; за ними следовали секретари, нагруженные вощеными дощечками, готовые записывать дебаты и решения дня. Здесь владыки мира решают судьбы народов, думал про себя Гай. На этих самых мраморных плитах когда-то обсуждали планы обороны от Ганнибала и вторжение в Британию. Река времени катила свои бурные волны через этот зал; и даже тщеславие цезарей – это не более чем легкая рябь на поверхности воды.

С началом вступительной речи прибыл император – в роскошной пурпурной тоге, снизу доверху расшитой блестящими золотыми звездами. Гай непроизвольно зажмурился. Он слыхал о toga picta – так называемой разукрашенной тоге, но ему казалось, ее носят только полководцы-триумфаторы. Здесь этот великолепный наряд производил скорее тягостное впечатление. Домициан хочет, чтоб в нем видели победителя, или просто любит пышность и блеск? – гадал про себя Гай. Он впервые видел императора так близко. Младший сын великого Веспасиана был по-солдатски широкоплеч и мускулист, с бычьей шеей, но губы капризно изгибались, а во взгляде читалась подозрительность.