Книга Лесная обитель, страница 197 – Мэрион Зиммер Брэдли

— Мне вполне довольно разговорной латыни, – протестовал он.

— Да, конечно, для военного лагеря и разговорная латынь сгодится, – увещевала мужа Юлия, – но поверь мне, к сенату лучше уж обратиться на одном из кельтских языков, нежели на том вульгарном диалекте, который звучит в Деве.

Гай собирался уже было возразить, что он-де говорит на латыни ничуть не хуже Мацеллия, но ведь Мацеллию и впрямь никогда не приходилось выступать в сенате. Пожалуй, ему, Гаю, и впрямь стоило бы усовершенствоваться в языке, на котором говорят образованные люди всего мира, а им был и будет греческий. Впрочем, уроки долго не продлились. К концу лета Юлия забеременела, ее все время тошнило, так что от услуг учителя пришлось отказаться.

Но к тому времени Гай уже использовал любую возможность, чтобы поговорить по-гречески с домашними рабами-греками, в том числе и с Харидой, прислужницей Юлии, которая родилась на Митилини – острове самого Аполлона. А один из вольноотпущенников, работавший под началом Гая, некогда приехал в Британию секретарем предыдущего наместника: он был только рад возможности заработать несколько лишних сестерциев, поправляя Гаю произношение и заставляя его переписывать речи Цицерона как образец безупречного стиля.

Гай твердо вознамерился далеко превзойти жену в познаниях к тому времени, когда Юлия наконец родит и достаточно окрепнет, чтобы возобновить занятия – если, конечно, это когда-нибудь произойдет.

Так прошла зима. К первой годовщине свадьбы Юлию перестала мучить тошнота. Она не воспротивилась, когда ее отец предложил Гаю съездить затравить кабана в лесах к северу от Лондиния, эскортируя богатого сенатора, сколотившего состояние на виноторговле: тот уверял, что проделал такой далекий и опасный путь только ради славной охоты. Лициний в его геройство не слишком-то верил, но знал, что тот обладает немалым политическим весом, и польстил гостю, отрядив ему в сопровождающие собственного зятя.

Юлия не только не обиделась на его отлучку – но даже испытала некоторое облегчение, выпроводив мужа из дома. Подобно большинству мужчин, Гай, по всей видимости, воспринимал любую жалобу как мольбу о помощи. А поскольку помочь жене он не мог – более того, был невольным виновником ее нынешнего состояния, – он досадовал и раздражался всякий раз, как она заговаривала о своем недомогании или тревоге. Отец ее был ничем не лучше, а гордость не позволяла Юлии изливать душу перед рабынями.

Так что однажды утром Гай отбыл на охоту, а Юлия отправилась в храм Юноны. Ее служанка Харида заныла было, что придется тащиться пешком в этакую даль, но хотя Юлия сделалась к тому времени грузной и неуклюжей, она опасалась, что в тряской повозке или в раскачивающемся паланкине на нее снова накатит тошнота.

Евнух-привратник предупредил ее, что придется немного подождать, пока жрица не освободится. Но Юлия ничуть не возражала. Внутри храма царила прохладная полутьма, такая отрадная после пыльной улицы и палящего солнца. Юлия с облегчением опустилась на скамью и устремила взгляд на раскрашенную статую.

«Владычица и госпожа… – молилась она. – Я-то думала, все будет так просто. Но рабы, когда полагают, что я не слышу, сплетничают про женщин, умерших в родах. Богиня, я не этого боюсь, но вдруг умрет мое дитя? Вдруг со мной будет так же, как с моей матерью, у которой все дети, кроме меня, не доживали и до года? Мой отец обладает политической властью, а Гай сражается в битвах. А я только и могу, что подарить им законного наследника. – Она опустила на лицо покрывало, чтобы никто не видел ее слез. – Помоги мне родить здоровенького сына… прошу тебя, Богиня, умоляю!»