Книга Лесная обитель, страница 169 – Мэрион Зиммер Брэдли

Несколько лет спустя, приехав в Рим, Гай прочел отрывок из биографии Агриколы в изложении Тацита, где он подробно описал тот самый день. Молодой римлянин не удержался от улыбки: ради литературного эффекта автор приукрасил и расцветил речи полководцев в лучших традициях ораторского искусства. Ведь если слова римского военачальника они оба слышали прекрасно, то разглагольствования Калгака ветер доносил до них лишь урывками, и Гай, конечно же, понимал их гораздо лучше, чем Тацит.

Калгак начал первым; во всяком случае, Гай с Тацитом заметили, как рослый здоровяк с копной волос цвета лисьего хвоста расхаживает взад и вперед перед строем наиболее богато одетых воинов, и предположили, что это не иначе как Калгак. Эхом отражаясь от горных склонов, через открытую местность до римлян долетали отдельные фразы.

— …Они пожрали землю, и за спиною у нас только море! – Калгак жестом указал на север. – …Уничтожим этих чудовищ, которые продают детей наших в рабство! – Каледонцы одобрительно взревели, и следующие слова потонули во всеобщем гуле. Когда Гаю снова удалось что-то расслышать, неприятельский вождь, похоже, заговорил о восстании иценов.

— …Разбежались в ужасе, когда против них поднялись тринобанты под предводительством женщины – Боудикки!.. даже не хотят рисковать жизнью своих соотечественников, сражаясь с нами! Пусть же галлы и наши братья бриганты вспомнят, как предали их римляне, пусть батавы отступятся от них так же, как узипы! – В рядах ауксилариев возникло какое-то движение – многие из наемников тоже понимали речь Калгака, – но командиры быстро навели порядок. А рыжеволосый вождь между тем все призывал каледонцев сразиться за свою свободу.

Обезумевшая толпа напирала вперед, северяне распевали песни и потрясали копьями. Гай задрожал: эта неистовая, дикая музыка звучала для него призывом, пробуждающим воспоминания настолько древние, что их не удалось бы облечь в слова, – воспоминания о песнях, которые он слышал среди силуров еще грудным младенцем. Некая потаенная сторона его души – наследие матери – рыдала в ответ, ведь Гай своими глазами видел Мендипские рудники, видел, как рабов-бриттов строем гонят на корабли, чтобы продать в Риме; Гай знал, что Калгак говорит правду.

Ряды легионеров негодующе всколыхнулись: слов римляне не понимали, но тон не оставлял места сомнениям. В этот самый момент, когда уже казалось, что того гляди будет подорвана если не преданность, то дисциплина, Агрикола воздел руку, натянул поводья и развернул своего белого скакуна так, чтобы оказаться лицом к солдатам. Офицеры придвинулись ближе, чтобы не упустить ни слова.

Полководец говорил тихим, ровным голосом, как добрый отец, увещевающий взбудораженного ребенка, но слова его разносились над строем римлян из конца в конец и западали в душу. Он похвалил солдат за то, что они уже осилили такой дальний путь и выказали беспримерную отвагу и мужество, дерзнув выйти за рубежи римского мира, и мягко напомнил об опасностях, подстерегающих на пути тех, кто отступает через враждебную страну.

— …Отступление отнюдь не обеспечивает безопасности ни войску, ни полководцу… Вот почему честная смерть лучше позорной жизни… да и пасть на краю земли и природы никоим образом не бесславно^[29].

Что до каледонцев, которых Калгак назвал последним свободным народом Британии, в речи Агриколы они стали просто-напросто жалкими беглецами.