Книга Плохая война, страница 101 – Борис Конофальский

— Госпожа Ланге, – велел кавалер, не дослушав, – распорядитесь, чтобы впредь на столе было постное: капуста, репа, еще что там…

— Да, господин, – сразу согласилась Бригитт.

Думал он, что на этом все и закончится, да какое там!

— Отчего же вы вино подаете к столу неразбавленное? – тут же продолжала мать Амелия.

— Вино я пью неразбавленное, – ответил кавалер.

— А супруге вашей теперь неразбавленное пить нельзя. Даже пиво ей такое нельзя. – Монахиня с отвращением заглянула в кувшин. – Вон какое оно у вас черное да крепкое. Пиво ей нужно светлое.

— Госпожа Ланге, велите госпоже Эшбахт отныне вино подавать разбавленное, а пиво для нее брать в трактире, оно там как раз для беременных, почти вода, – чтобы не спорить с противной бабой, сказал Волков. Сам же наливал себе этого черного крепкого пива, о котором говорила монахиня.

— Как пожелаете, господин, – отвечала госпожа Ланге.

При этом разговоре сама Элеонора Августа была тиха и кротка, звука не проронила, кушала себе еду скоромную и только поглядывала на разговаривающих. Но Волков уже почувствовал, что с монахиней они сразу общий язык нашли.

А тут, как будто специально, в обеденную залу бочком-бочком, чтобы особо не беспокоить господ, влез тот солдат, что подвизался кучером у Бригитт, и сказал тихонечко:

— Госпожа, коней думаю чистить, сегодня никуда больше не поедете?

Ей бы встать, вывести дурака из залы да дать ему оплеух, чтобы впредь знал, когда можно господ беспокоить. А Бригитт лишь отвечала:

— Чисть, никуда сегодня не поеду.

— Я тогда и карету вашу помою, – отозвался кучер.

Тут Элеонора Августа, что сидела птичкой райской, встрепенулась, перестала есть и спросила у него:

— Какую еще карету ты мыть надумал? Мою? Так у меня есть кучер, он сам ее помоет.

— Нет, не вашу, госпожа, зачем же мне вашу мыть, – пояснил кучер Бригитт. – Карету госпожи Ланге.

— Карету госпожи Ланге? – Элеонора Августа бросила нож на стол. – Карету госпожи Ланге?!

Она посмотрела на Волкова так пристально, что он не решился поднять головы. Так и сидел, уставившись в тарелку. Не дождавшись ответа ни от него, ни от Бригитт, Элеонора Августа вскочила и скорым шагом направилась прочь из залы, за ней последовал кучер Бригитт, бормоча:

— Вашу-то карету ваш кучер помыл уже, я ж про карету госпожи Ланге говорю.

Конечно, Волков, когда дарил карету Бригитт, понимал, что жене это придется не по вкусу, тем не менее надеялся, что она переживет это спокойно. Но по вою, что донесся из прихожей, понял, что ошибся.

Госпожа Эшбахт влетела в столовую залу, указывая пальцем в окно, на улицу.

— Вы эту карету подарили вот этой вот… женщине?

— Госпожа моя, вам я подарил соболей, мало у кого есть такие соболя.

— К дьяволу ваших соболей! – закричала жена так звонко и зло, что монахиня поморщилась, а с кухни стали опять выглядывать любопытные лица прислуги. – К дьяволу ваших соболей! Сколько стоит эта карета? А?

— Эту карету мне подарили консулат и совет города Малена, я не знаю, сколько она стоит, – соврал кавалер.

— И коней вороных? Коней тоже подарили? – допытывалась жена, а сама аж тряслась от возмущения.

— И коней тоже, – продолжал врать кавалер.

— Я… Я!.. – Элеонора Августа ткнула пальцем в госпожу Ланге. – Я, жена ваша перед людьми и Богом, трясусь в кибитке, в которой иной мужик постесняется возить брюкву, а эта… неопределенная женщина ездит в карете, в каких ездят герцогини?!