Книга Элеонора Августа, страница 150 – Борис Конофальский

Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, больше сидел да слушал с видом настороженным, но по ходу действия его участие становилось все более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, носили смысл сугубо примирительный и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.

Кавалер остановился и подумал, что и завтра отец Семион может ему пригодиться. В любом случае присутствие священника среди людей генерала придавало делу официальный вид.

— Завтра думаю я соседа нашего посетить… – начал Волков.

— Что ж, сие предприятие нужное, даже богоугодное, надобно поддерживать хорошие отношения со всеми господами, что живут поблизости.

— Да уж, надо-надо… – задумчиво продолжал генерал. И закончил свою речь неожиданно для священника: – Прошу вас завтра со мной ехать, дело предстоит непростое. Едем не пировать.

— Непростое? – В голосе отца Семиона прозвучало разочарование и сожаление о том, что в этот недобрый час черт дернул его выйти на крыльцо дома.

— Да, непростое, будьте добры быть до рассвета готовы, – сказал кавалер и, не дожидаясь согласия, пошел к коню.

— У меня крестины на завтра планировались, да еще и служба… утренняя. Может, брат Ипполит с вами поедет? – робко предлагал монах, уже не видя в темноте Волкова.

— Нет, – отрезал тот из темноты, – молод Ипполит, вы мне надобны.

А утром кавалер был уже при доспехе и, когда вышел на двор, спросил у Максимилиана:

— Люди готовы?

— Двадцать шесть человек лишь пошло.

— Двадцать шесть? И все?

— Больше никто не захотел идти, – отвечал прапорщик. – Двадцать шесть человек – и этих просить пришлось. Зажирел народ, ваши полталера им ни к чему после того, как они добычу за две кампании разделили. Теперь их долго не поднять будет.

Волков вздохнул, Максимилиан прав: теперь у людей деньги есть, поля им нарезаны, кто кирпич с черепицей еще жжет, домишки появились, а в них, как водится, бабы завелись, дети, зачем им походы. «Ладно, двадцать шесть человек при восьми мушкетах, да гвардейцев шестнадцать при сержанте, да господ из выезда четверо вместе с прапорщиком – и так немало». Он огляделся.

— Еж, а где наш коннетабль?

— Господин Ламме сказал, что у него и тут дел по горло, велел, чтобы с вами я ехал, – невесело отвечал помощник господина Ламме, сам подыскивая, куда и как к седлу прикрепить цепь, которой был скован разбойник.

«Мерзавец, никаких дел у него нет, просто не захотел ехать господин коннетабль».

В общем, ждать было больше нечего. Дорога непростая, честно говоря, за солдатским полем дороги уже как таковой и не имелось, а до домика отшельника так и вовсе шло бездорожье, так что нужно было выдвигаться.

У лачуги несчастного растерзанного монаха Волков остановился, спешился, огляделся. С усмешкой заметил, что Еж уже идет пешком, а бригант едет на его коне.

— Так я побоялся, он сдохнет, не дойдя до места, – сообщил Еж, заметив усмешку господина. – Уж больно ослаб.

— Смотри, чтобы не сбежал.

— Да куда ему, он и в седле-то сидит еле-еле.

Волков пошел к домику монаха-отшельника. Дверь висит, а в доме ничего, клетка была железная, так и ее утащили – железо денег стоит. Кладбище за лачугой заросло, трава выше ограды каменной. Нет человека – и дикость природная сразу свое берет. Волков сел на коня и поехал дальше на запад.