Книга Элеонора Августа, страница 102 – Борис Конофальский

— Ну что ж, раз господин первый консул прибыли, то пусть все будет, как я обещал. А раз уже прибыл ландаман, в таком случае завтра поутру можно будет и начать дело. Угодно ли будет господину первому консулу завтра приступить?

— О том мы вам сообщим, как только он даст нам знать про это, – отвечал посыльный.

— Я буду ждать.

Он видел, что юристы не очень довольны мягкостью генерала и тем, что сразу он дал горцам то, чего они просили, и что кавалер слишком уж вежлив по отношению к ландаману и вообще не придерживается протокола и их плана. Но у него был свой план, в который Волков никого не посвящал, и именно это генерал считал приоритетным, хотя и занесенные в протокол вопросы были важны.

Именно один такой вопрос и встал неразрешимым противоречием в первый же час переговоров на следующий день.

— Тот лес, что случайно именуется Линхаймским, хотя селение Линхайм находится на другом от леса берегу реки, должен быть передан во владение господина Эшбахта навеки без всякой сатисфакции, – прочитал Лёйбниц, как только началось заседание.

— Отчего же, – воскликнул сразу один из делегатов, выражая притворное удивление, – по какому такому праву?

— Мы как раз рассчитываем на сатисфакцию, – сказал другой и выхватил из папки бумагу. – Вот у нас на тот лес и смета имеется, – он помахал бумагой в воздухе, – сорок тысяч десятин отличного леса, ствол к стволу, здесь все посчитано, и как раз деревья возле реки, и таскать не надо: срубил, бросил в воду и продал с великой прибылью. Если по чести, то и попросим мы немного – за весь лес всего две тысячи гульденов. Коли в ваших папских душах осталась правда, так вы о том и спорить не станете, так как леса там на все три тысячи, это не считая валежника, дров, угля и дегтя, что можно добыть с его остатков.

— В папских душах! – едко повторил Лёйбниц, делая на том ударение. Мол, вы слышали, как он это произнес.

— Нелепость! Нелепость сия меня смешит! – вслед своему коллеге возражал Крапенбахер, вставая с места. Он-то как раз на «папские души» внимания не обратил, он говорил по существу. – Отчего же господин кавалер Фолькоф фон Эшбахт должен платить вам деньги?

— А отчего же не должен, когда такую ценную безделицу к своим владениям присоединит? Должен.

— Нет, не должен.

— Да почему же не должен? – восклицал один из людей земли Брегген. – Это же какие деньжищи огромные!

— Да потому и не должен, что это кавалер Фолькоф фон Эшбахт тут, на вашей земле, сидит, а не вы на его, вот поэтому и не должен! – резонно намекал Лёйбниц на победы генерала.

Начались прения и вскоре стали жаркими, причем хоть и шло все в рамках видимой вежливости, но меж собой, так, чтобы оппоненты не слыхали, юристы стали именовать противников разными эпитетами, такими как: мошенники хотят… подлецы считают… жалкие воры… эти трактирные жулики думают… И никаких сомнений в том, что противная сторона промеж себя именует его людей как-нибудь так же, у кавалера не было.

И все, кто был на этих переговорах, этой словесной игрой вдруг увлеклись, и отец Семион, который сначала робко, но потом все смелее стал отпускать весьма дельные замечания, и присутствующие с обеих сторон офицеры, который стали посмеиваться и даже хлопать в ладоши на удачные выпады своих представителей, и даже совсем молодые люди, такие как прапорщик Максимилиан Брюнхвальд, который, находясь при знамени, даже рот открыл от интереса к происходящему.