Книга Божьим промыслом, страница 107 – Борис Конофальский

— А ну-ка отвечайте мне!

Крамер только глаза пучит и молчит. Но Волков уже всё решил, он хочет знать, кто это в столице осмеливается его так унижать. Генерал знает, что это не герцог. Нет. Тот до таких мелких гадостей никогда не опустится. Это благородные мерзавцы, что копошатся вокруг престола Его Высочества.

— Отвечайте! – говорит барон уже сквозь зубы. – Иначе прикажу моим солдатам бить вас палками.

И, видя такое дело, уже встаёт из-за стола капитан Вилли Ланн и, подойдя сзади к магистру, кладёт ему тяжёлую руку на плечо.

— Ну! Назовите мне имя того человека, что пытается унижать меня весь день!

Крамер глядит на недобрые и даже суровые лица офицеров, потом косится на капитанскую руку на своём плече и наконец произносит:

— То распоряжения господина Кюна.

— Ах это Кюн! – Волков кивнул. Как он мог сразу не догадаться? Кто же ещё мог отдавать распоряжения городской магистратуре, если не камергер Его Высочества, распорядитель церемоний, а по сути, бургомистр города Вильбурга. Неясно было только одно.

Генерал вздохнул. И махнул Вилли рукой: отпустите его, капитан.

Он даже ничего не захотел говорить первому магистру, лишь отвёл от него взгляд, потеряв интерес. Кажется, барон начинал уставать от всего этого. То ли годы брали своё, то ли последнее время, что он проводил в праздности, успокоило его, но он стал меняться.

Раньше, когда в его груди от подобных вызовов, от таких вот публичных обид у него начинало биться сердце, его кулаки сжимались, в его венах закипала кровь, он готов был драться за себя и свои интересы с кем бы то ни было. Тогда простой рыцарь Божий и герцогу готов был бросить вызов, коли того требовало его понимание чести или интересы. В ту пору в нём бушевало пламя. Пламя, состоявшее из несгибаемой воли и жажды… жажды всего. Он неистово хотел получить всё: и землю, и уважение в виде рыцарского достоинства, и золото, и женщин.

Это пламя подпитывалось его холодной злостью и слепой яростью, если то было надобно. И огонь его души не ослабевал месяцами, давая ему огромную силу, он готов был драться за свои интересы или за свою честь. Рыцарь Божий светился изнутри от этого огня так, что люди, которые были рядом, видели этот свет, верили в него и шли за ним. Теперь же от того пламени осталось уже немного. Лень, праздность и потихоньку приближающаяся старость, а ещё боязнь потерять всё, чего он достиг за последние годы, поубавили жара в его груди. Теперь он был прославленным генералом, твёрдым, умным и очень опытным, но уже совсем не тем человеком, который за рыцарский титул отважился бы отправиться в чумной город. Барон вздохнул, взял кусочек сыра и, отправив его в рот, только махнул рукой: ступайте, Крамер, ступайте.

В этот день герцог так и не вызвал его во дворец. Кажется, сеньор хотел разорить своего вассала, так как к вечеру к городу ещё подошли солдаты, которых привёл полковник Брюнхвальд. А с ними были и капитаны. И тех, и других нужно было размещать и кормить. И снова всё это ему приходилось делать за свой счёт – слава Богу, добрые горожане Хоккенхайма собрали ему денег. Но и это серебро было не бесконечно. Поэтому рано утром он снова отправился во дворец. И, прождав там несколько часов, опять не попал на приём к Его Высочеству. Один из секретарей герцога, хоть и вежливо, но попросил его подождать в приёмной, пока сеньор найдёт для него время.