Книга Божьим промыслом. Стремена и шпоры, страница 139 – Борис Конофальский

Волков поморщился: зря он затеял этот разговор с молодыми людьми, вот теперь придётся выслушивать их многоумные советы. Да ещё и отвечать на их глупости из вежливости.

— Не так-то просто будет найти их.

— Так у этих… у бюргеров спросить, которых мы нынче взяли, порасспросить их с пристрастием, так расскажут, — продолжал давать советы фон Флюген. — А пушечки-то себе заберём.

— Это если они про то знают, — усомнился генерал и, чтобы закончить этот разговор, произнёс: — Хенрик, как полковник Рене вернётся, так скажите ему, чтобы описал всё, что тут есть.

— Изымем? — поинтересовался старший оруженосец.

— И хотелось бы, — отвечал генерал, — да нельзя, побегут герцогу жаловаться. Всё-таки союзники.

Все этой шутке засмеялись, а Волков пошёл к выходу, пошёл, но… Мысль о пушках, хоть и высказанная сопляком, — о том, что пушки можно будет забрать себе, — покоя ему не давала.

Да, одно дело — обобрать городской арсенал. Это не очень хорошая мысль. Всё-таки имущество города, который, при всех своих выходках, подлостях и бюргерской гнильце официально всё ещё считается союзником герцога. И совсем другое дело — найти пушки, что приготовлены для злобного еретика, бича сатанинского. Да ещё и найти их за пределами городских стен. Найди он их и увези в Вильбург, кто бы осмелился его упрекнуть в том? Да, тут стоило подумать. Может, фон Флюген и прав. И с пленными горожанами можно было и поговорить. Для начала, может быть, даже и ласково.

Десяток пушек! Да по современным ценам! Да если ещё среди них и бронза есть! Это бы здорово помогло ему с его бесконечными долгами.

Он вышел на улицу; дождь перестал, и всюду в темных углах и у стен клубился туман. Весна была близко. Её неуловимый запах уже кружил голову. Проклятая зима отступала.

Если бы не ван дер Пильс, уже, наверное, собиравший обозы где-то на севере, барон ждал бы эту весну. Очень ждал. Осточертела ему эта промозглость и сырость, что вечно ползла от реки через городскую стену.

Оруженосцы снова возились с ключами и замками, запирали тяжкие двери арсенала. Один из сержантов охраны спешился и придержал ему стремя, фон Флюген, уже влезший в седло, стал светить ему лампой. Он откинул плащ, вставил ногу в стремя и легко, для своих-то лет, взлетел в седло. Взял поводья. И…

Барон уже и позабыл как это бывает. Давно он не чувствовал ничего подобного, давненько болты не пронзали его тело, уже отвык он от такой боли. Потому и не понял поначалу, что произошло, просто его как палкой ударили по боку. По правому, как раз в рёбра под рукой. Ударило так, что дыхание перехватило, так, что покачнулся он в седле. Но… Барон был воином, старым солдатом, тем человеком, что ещё не разучился переносить боль, стиснув зубы. Мгновение, всего одно мгновение потребовалось ему, чтобы перевести дух и левой рукой попробовать свой бок, и сразу после этого он произнёс, твёрдо и уверенно, так, выговаривал в бою свои команды:

— Арбалетчики рядом! — он даже поднял руку и указал. — Там они. Из-за угла кидают.

И, подъехав к нему ещё ближе, один из сержантов посветил лампой, заглянул генералу в лицо и прокричал:

— Генерал ранен!

А ещё один, подъехав к первому, выбил у того лампу из рук, и стало темно.

Суета. Крики в темноте. Сразу и не разобрать, кто кричит, куда скачет. Сразу зацокали копыта по мостовой. Тот сержант, что был с лампой, спросил у него: