Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 106 – Борис Конофальский

— Э-э… — мнётся тот, — не так чтобы очень. У меня, понимаете… стеснённый дом, без конюшни… Лошадь держать негде. Я в молодости ездил, конечно, ездил… А в ополчении городском я пехотным сержантом. Но теперь давно уже не ездил… Уже и забыл, как к коню подступиться… — Вайзен улыбается сконфуженно.

И тут, к его удивлению, генерал лезет в кошель и достаёт оттуда золотой. Кладёт его на стол и по скатерти подвигает к товарищу прокурора.

— Вот, купите конька недорого, но чтобы здоров был, лучше мерина или мула, заведите ещё тележку. Вы с вашим писарем должны быть быстры. Вы мне с ним понадобитесь.

— Понятно, понятно, — кивает Вайзен, забирая монету.

— Если не хватит, я вам дам ещё, — продолжает генерал, зная, что одной монеты на всё не хватит.

— Понял, понял, — кивал ему собеседник.

— Вы всё, о чём мы говорили, исполните поскорее, — говорит генерал дальше, — и прошу вас два дня город не покидать, вы мне вскоре понадобитесь…

— Да, да, да…

— Там, в передней, мой оруженосец Кляйбер, сообщите ему свой адрес, чтобы он мог вас найти, когда будет надобно.

— Конечно, конечно, — Вайзен встаёт и робко указывает на протокол. — А протокол…

— Прошу вас, оставьте его мне, я почитаю на досуге. Не волнуйтесь, с ним ничего дурного не случится. Я верну его вам или прокурору.

— Да, конечно, до свидания, господин почётный маршал, — Вайзен кланялся и кланялся, прежде чем уйти.

«Хороший человек; может, и не очень умён, может, слишком подобострастен, ну так то ничего… Главное, что будет, как конь молодой и нетерпеливый, землю копытом рыть, чтобы поторопиться и себя проявить. И пусть; если расстарается — так подниму над всеми! Может, в городе моей рукой станет. Одной из моих рук!».

* ⠀* ⠀*

Уже после ужина сидел у него в покоях фон Готт, они разговаривали про Вильбург. Конечно же, мо́лодец не стал запираться и признался сеньору… Да, как и полагал генерал, Клементина фон Сольмс выказала молодому человеку свою благосклонность. И выказывала её все те несколько дней, которые фон Готт провёл в её доме.

— И вот ещё, — оруженосец показал сеньору золотой перстень, который раньше Волков у него не замечал. Барон берёт его в руку: не Бог весть что, обычная золотая печатка с цветком, цена такому два гульдена.

— Никак Клементина вас одарила? — ухмыляется Волков.

— Она, и что же? — кажется, фон Готт даже гордится тем.

— Расстарались, значит, ублажили деву? — продолжает барон всё так же едко.

— Счастлива была, — точно, он гордится собой. — Отпускать не хотела. Просила быть обратно при первой возможности.

В принципе, это устраивало генерала.

«Только бы он всё не испортил с нею. Хотя обязательно испортит, по бестолковости своей. Да и она ветрена неимоверно. Ветрена — это ещё слабо сказано. Она распутна, как и все при дворе, так что надеяться на их долгую… дружбу просто глупо», — он смотрит на своего молодого друга с хитрым прищуром неодобрения.

— Да вы, фон Готт, из тех проходимцев, что мечтают о богатых жёнушках.

— И чего же в том дурного, что жена у вас будет богата? — смеётся оруженосец.

— Будете потом стопы ей лобзать до конца дней, на других жён глаз понять не смея, — ухмыляется генерал. — А иначе выпрет она вас из дому на улицу.

— А может, мне стопы лобызать совсем не в тягость, — заявляет фон Готт. — Да и с иными жёнами я как-нибудь найду способ побыть.