Книга Чугунные крылья Икара, страница 79 – Борис Конофальский

— Чего? Это какая свинья там лает? — опешил Рыжий.

— Сам ты свинья, — сказал человек в картузе. — А с тобою говорит Рокко Чеснок.

— А, Чеснок, — заулыбался Рыжий, — давно тебя, тварюгу, ищу. Он достал пистолет, и один из его бойцов тоже достал валыну.

— Так что ты мне хотел сказать, Рокко Чеснок? — продолжал улыбаться Рыжий.

— А то, что ты вонючая свинья, — ответил Рокко, — и привет тебе от Буратино.

— Ах, так? — всё ещё улыбался Паоло, и тут раздались выстрелы.

Паоло дёрнулся, так как в спину ему попала пуля, и удивлённо обернулся.

Тут и Рокко начал палить сразу из двух револьверов.

Ошалевший кучер хотел было хлестнуть коня кнутом и гнать отсюда, но и ему досталась пара пуль.

Через две-три секунды Паоло Пасольдони по кличке Рыжий, два его телохранителя и кучер валялись на земле, умирая. А Рокко Чеснок, Пепе Альварес добивали их из четырёх револьверов.

— Вот так вот, — зло произнёс Чеснок, когда в обоих пистолетах кончились патроны, — я говорил тебе Рыжий, что ты вонючая свинья. Вот валяйся теперь тут и воняй.

— Уходим, Рокко, — окликнул его Пепе, садясь на место кучера. Рокко прыгнул в коляску, и она полетела в ночи, унося убийц с места преступления.

Только спустя пару минут боязливо стали выползать из кабака забулдыги, и, видя в свете фонаря ещё недавно грозного Рыжего, они крестились. Некоторые плевались, уже не боясь его, и все торопились отсюда подальше.

Когда появилась полиция, то из всех, кто видел в тот вечер Паоло Пасальдони живым, остался один трактирщик. Он был сильно пьян и всё время промокал влажной грязной тряпкой красное пятно на своём лбу. То место, о которое Рыжий потушил окурок. И рассказать что-либо толком не мог. Следователь, имя которого мы упоминали в нашем повествовании, хотел спать и поэтому только махнул рукой:

— Глухой висяк, — сказал он своим подчинённым, что на следовательском языке значит: «преступление, не имеющее перспектив раскрытия».

— И чёрт с ним, — продолжал следователь, отъезжая, — собаке — собачья смерть.

Месяц прячется за облака. Ночь. Кобели подвывают, перекликаясь. В слободе темно. Газовых фонарей здесь нету. Кое-где над входами в жилище горят лампы. Но таких жилищ немного. Люди спят. А Джанфранко Гопак крадётся к большому и безвкусному каменному дому слободского авторитета.

Он остановился у забора в темноте, когда услышал пьяное пение. Какой-то забулдыга перелез через плетень, вылез на дорогу, пьяно заорал, остановившись посередине улицы: «Ты ж мене пидманула, ты ж мене подвела, шкура», — и, швырнув пустой бутылкой в вяло ответившую на пение бродячую собаку, двинулся дальше. Перелез штакетник и исчез в темноте сада, обещая кому-то: «Уж я до тебя доберусь, шкура».

Гопак постоял ещё минутку, давая ночному певцу отойти подальше, и двинулся дальше. Джанфранко был человек осторожный, он не собирался спешить, но понимал, что дело надо сделать этой ночью, завтра, скорее всего, Туз окружит себя телохранителями так, что к нему и близко не подступишься. Поэтому Гопак не стал долго ждать, а подошёл к забору дома и попытался заглянуть в единственное окно.

Огромный пёс, наблюдавший за ним из-за забора, привстал и лениво гавкнул.

— Тихо ты, дурак, — сказал ему Джанфранко, и пёс, заворчав, лёг на место.

Гопак ещё не знал, как выполнить задание. Он собирался подойти к окну и выстрелить, но наличие такой здоровенной собаки во дворе сводило такую возможность к нулю. И Джанфранко стал озираться в темноте, ища места, откуда бы он смог заглянуть в окно. Таким местом оказалась старая корявая груша в саду напротив. Он перелез через забор соседнего сада и полез на грушу.