Книга Чугунные крылья Икара, страница 31 – Борис Конофальский

— Да, — сказал Буратино задумчиво, — а с кентом что было с твоим?

— Да всё нормально, я ему в больницу потом дыни, арбузы носил. Оклемался, в общем. Но на эти дела всё равно охоту ему не отбили. Один раз, я слышал, он даже на козу польстился, вот до чего охочи люди бывают.

— Да иди ты, — не поверил Пиноккио, — неужто и коз употребляют?

— И коз, и овец, и ослиц, вот про лошадей не слыхал, врать не буду.

— Да-а, — опять сказал Буратино и почесал затылок, — любопытно всё это очень.

— И приятственно очень — добавил Крючок.

— Ну а третий твой случай? — спросил Пиноккио, помолчав.

— А третий и вовсе прост. Да и был недавно. Я у мамки тогда ночевал, захожу их проведать, деньжат там дать или ещё чего. В общем, вышел вечером, солнце уже почти село, я пошёл курей запер, по огороду прошёлся, стал, закурил. Гляжу, какая-то зараза редиску тырит, а темно уже, я только тень и различаю, ну я, ясное дело, к сараю за вилами, схватил их и тихонько подкрался к гаду да как рявкну: «А ну, гад, ложись на землю, а то вилами к забору пришпилю». Ворюга и лёг. И давай гундосить и рыдать. Тут-то я и признал соседскую девку Анжелку. А она хнычет: «Отпусти ты меня, дядечка Лука». А я ей: «Э, нет, воровка, смерть твоя пришла. Сейчас я тебя буду вилами до смерти колоть». А она мне: «Простите, я больше так не буду у вас редиску воровать». А я ей: «А зачем же ты, подлюка, на чужом огороде редиску воруешь, когда у тебя целый огород этой редиски?» А она мне: «Так ваша вкуснее, не горькая, а наша на продажу». Я ей: «Вставай, поведу тебя по всей улице и ославлю, как воровку. Пусть все соседи знают, с кем рядом живут». Она рыдать ещё пуще, аж убивается: «Не надо, дядя Лука, сделайте со мной что хотите, только не ославляйте перед соседями». Ну тут я, конечно, призадумался, какой от неё прок в любовном деле, ноги, как у кузнечика, длинные, нескладные, сисек нет, зад, как у пацана, ей всего-то тринадцать лет, но я, что ни говори, всё-таки добрый: «Ладно, говорю, пошли». Ну завёл я её в курятник, поставил и оприходовал. Хоть и костлявая, а всё-таки баба. И знаешь, меня сначала совесть мучила, мол, ещё девка. Какой там, она уже и не целая была. Говорю: «Где же ты, шалава, преуспела уже?». А она, коза, хихикает: «Я уже не впервой на воровстве попадаюсь, да и соседский Пьетро мне за это дело один раз коробку леденцов дарил». Вот так-то.

Лука замолчал.

И Буратино несколько секунд осмысливал услышанное, а потом произнёс:

— Так говоришь, соседский Пьетро её за банку леденцов уговорил?

— Ну так она мне сказала, а сбрехала или нет, не знаю. Да, честно говоря, есть у меня смущение одно, что она и без леденцов согласная будет. Она же, шалава, у меня на глазах росла. Обычно мелкота на завалинке вечером соберётся лясы поточить да потискаться, она завсегда на таких посиделках присутствует. Ну, там, слово за слово, девки с пацанами в шутку лаются, и вот какой-нибудь самый шпанский кент самой языкастой девке подол и задерёт. Девка, ясное дело, в слёзы и мамке жаловаться бежит, а Анжелка не-е, ни в какую, только хихикает да ещё злее языком трекает. Распутная — одно слово.

— Понятно, — какие-то сумбурные странные мысли закружились в голове у нашего героя и принесли ему в душу смущение. И вот, превозмогая это сладковато-приторное смущение, Буратино произнёс: — Лука, а ты не мог бы с ней договориться, чтоб она сюда пришла. Пообещай ей там чего-нибудь, конфет, лимонада, пирожных, денег, что ли.