Онлайн книга «Зов бездны»
|
— Он мог тебя ударить, — испуганно прошептал один из соседей. Остальные взволнованно переглядывались. — И что? — усмехнулся Дик. — Зато теперь знаем намного больше. Есть над чем подумать. Дик не считал грубое обращение оскорбительным для себя. Ему одинаково противно, преграждали ему путь словами, оружием, или хватали руками. Для него не лучше, если с поклонами его вежливо просили сесть в карету и везли куда-то против его желания, чем если тащили под конвоем, крепко связанным, на виду у толпы. В несвободе его нельзя обидеть непочтительностью. Вежливость в этом случае он считал точно таким же издевательством, как насмешки и оскорбления. И пока мог чувствовать себя сильнее противника, его достоинства это не задевало. Если враг старается сделать тебе как можно больнее и демонстрирует свою ненависть и презрение, это честно. В твоей власти не уступать.[1] В качестве пленника, как бы на него ни кричали, ни осыпали колкостями, угрозами и пощечинами, хватали, сбивали с ног, швыряли об стену… если в дело не вступал палач, Дик после таких бесед говорил: «Меня не трогали». Синяки и царапины он к ранам не причислял. Даже если у него на лице была кровь, только удивлялся: «Ну и что?» Хотя границы оскорбления других он считал от обращения: «Эй, ты!..» А уж грубо хватать за руку при нем никого не рекомендовалось. Другое дело, когда его пытались купить или обращались как с бесправным существом, с вещью. Тиски чужой воли сковывали внутри больнее, чем снаружи. Уступать шантажу он считал худшей пыткой. В корне уступки всегда страх, пусть не за себя, и бессилие. И на рынке рабов, хуже плеток надсмотрщиков жгли равнодушные взгляды хозяев. Такого обращения Дик не терпел и всегда отстаивал свою внутреннюю свободу, сколько бы крови ему это ни стоило. Если в него слепо тыкали пальцем, не видя его самого, Дик оскорблено вспыхивал. Если его ударил изо всех сил тот, кто действительно на него разозлился, рыцарь только смеялся, демонстрируя превосходство над несдержанностью противника. Это поединок. Дик и сам прекрасно владел оружием и применял силу, когда считал нужным. Он не мог запретить это другим. Когда «корзинка» въехала в густую тень, Дик легко мог освободиться. Одно из креплений сзади на поясе всегда заточено. Можно перепилить веревку, а потом незаметно отстегнуть ремешок. Прыгнуть через перила на ближайшего всадника, выхватить его оружие и… желательно добраться до главаря, чтобы он приказал отпустить всех. А то ведь может влепить мятежнику пулю в затылок, пока Дик будет драться с другими. Но, услышав о людоедке, Дик решил подождать и добраться до ее замка. Пусть бандиты любезно укажут ему дорогу. * * * [1] (прим. Лины) Даже в проклятом мире надо бороться с бесчестием до самой последней возможности. А она есть всегда, пока ты жив. Мир-без-Чудес разъедает мозг и душу в первую очередь. Их-то и надо защищать. Он внушает не сопротивляться. Соглашаясь, люди позволяют так уродовать мир и себя, что даже не могу думать об этом. То, что такое возможно хоть где-то, с кем-то, отнимает и мои силы. Я понимаю Дика. Он жил в таком кошмаре двадцать лет и всё-таки не растворился там. Мир-без-Чудес не получил его душу. Зато выпил все силы тем, что Дик никак не мог помешать происходящему там повсюду. |