Книга Глубокий рейд. Кляксы, страница 33 – Борис Конофальский

«Розалия верховодит, а он — так…».

И только под конец, когда Аким уже допил свой остывший чай и показательно отказался от второго стакана, намекая, что ему пора и честь знать, лишь тогда, как бы подводя итог этой беседы, Артём и сказал ему:

— Аким, я надеюсь, вы нас понимаете… Это всё не праздное любопытство…

«Не праздное? А какое?».

— … Олег был нашим большим другом. Он многое для нас сделал, а вы как раз тот человек, который может… который взялся его спасти… Вот мы на вас и наседаем поэтому…

— На самом деле мы вам очень, очень… — тут заговорила Розалия. Она и так сидела к прапорщику… близко. Так близко, как не принято в казачьем обществе, чужая всё-таки женщина, замужняя. А тут ещё, на глазах у собственного мужа, положила свою тонкую прохладную руку на тяжёлую ладонь казака и продолжает: — … благодарны.

А Саблина от этой ситуации — током прошибло, он чувствует себя очень неловко. Так неловко, что даже свою руку из-под её стесняется вытащить… Обидеть, что ли, её боится… И Розалия, не замечая смущения казака, хотя смотрит ему прямо в лицо, заканчивает: — Мы знаем, Аким, что Олегу никто, кроме вас, помочь не сможет, вы надёжный товарищ и очень…- она тут даже вздохнула, — хороший человек.

Да уж… что тут сказать… Умела эта женщина ввести его в краску, хорошо, что хоть её муж пришёл Саблину на помощь, встал и протянул руку для рукопожатия. Аким тоже поднялся.

* * *

Мишку в принципе уже отпустили из лаборатории, но медсестра сказала, что ещё нужно полчаса, чтобы получить данные и написать ему справку. А пока было время, Пивоварова и говорит им обоим:

— Пойдёмте ко мне, Аким. На процедуры. А вы, Михаил, посидите там. Я вам кое-что дам.

Ну, Саблин отказываться не стал, снова неудобно было, тем более что процедуры ему нравились. Ему казалось, что после уколов и массажа он чувствовал себя лучше. Розалия дала мальчику витаминов в виде конфет, а прапорщику сделала укол, уложила его в массажное кресло и запустила его. А сама села у изголовья и каким-то прибором на проводе стала водить ему по горлу, по шее, по голове.

— Чуточку активизируем лимфатические узлы, маленькая стимуляция им не помешает, разгоним лимфу…

Ну, что сказать, эти процедуры были приятны; а Пивоварова продолжала:

— А как вы себя чувствовали во время похода?

— В смысле: как чувствовал? — не понимает прапорщик.

— Ну, недомогания, боли, утомление…

— Нет. Ничего такого, — он начинает вспоминать рейд, свои ощущения, но ничего подобного не припоминает. — Нормально чувствовал.

— Две недели в КХЗ, в лодке. И ничего? — не отстаёт она.

— Я с детства в КХЗ и в лодках, — отвечает Аким. — Обвыкся уже. Тем более я часть времени был в броне, а там аэрация, хладоген.

— Значит, никаких улучшений вы не почувствовали? — продолжает расспросы Розалия.

Нет, не почувствовал… Но тут прапорщик вспомнил, что к концу рейда его товарищи чуток утомились, просили время отоспаться. И если с Карасёвым оно было понятно, человек последние призывы дослуживать собирался, то Калмыков и Кульков были Акиму, ровесниками, в год-два-три разницы. И он сказал ей:

— Ну, разве что к концу рейда я был посвежее моих товарищей.

— М-м… Значит, будем продолжать, — говорит Пивоварова с заметным удовлетворением. А потом, чуть ближе наклонившись к Саблину, так что он почувствовал её какой-то вкусный запах, женщина почти шепчет ему: — А мальчика вы почему взяли с собой? Зачем он вам?