Книга Жестокие игры мажора, страница 61 – Маша Демина

Она сразу же ложится набок и сворачивается калачиком в поисках тепла. И тогда я вижу вероятную причину ее попыток удержать на себе рубашку, как щит.

Вдоль спины змеятся три кривых шрама.

Она стыдится их.

Ненавидит эту часть себя и усердно скрывает от окружающих.

Теперь я понимаю, почему в тот день под рубашкой на ней был топ. Но я не хочу ее жалеть.

Единственное, что я испытываю при виде бледно-розовых полос на нежной коже — злость.

Мне отлично известно, что подобные следы делают с тобой и что за темноту в себе скрывают.

Но я достану из Ведьмы и это, прежде чем покончу с ней.

Накинув на нее одеяло, я практически вылетаю из комнаты, охваченный эмоциями, которые душат меня.

Захлопнув за собой дверь, я не возвращаюсь на вечеринку.

Вместо этого поднимаюсь на крышу и, достав пачку сигарет, закуриваю одну и выпускаю густое облако дыма в небо…

Что-то теплое щекочет мое лицо, и я медленно открываю глаза, но тут же зажмуриваюсь, неготовая встретиться с яркими солнечными лучами.

Не припомню, чтобы они падали на мою кровать. В нашей комнате одно окно, а сплю я на противоположном кон…

Подождите.

Я вздрагиваю и распахиваю глаза, ожидая увидеть свою комнату в общежитии, но вместо этого несколько долгих секунд изучаю огромное панорамное окно и шторы, напоминающие мелкие сети для рыб.

Это не моя комната.

И я не в общаге.

Я подскакиваю, но проваливаюсь в мягком матрасе.

Мое дыхание учащается, пока я судорожно поворачиваю голову по сторонам и натыкаюсь взглядом на мужскую фигуру, развалившуюся в кресле.

Я не вижу его лица из-за козырька кепки, который натянут до квадратного подбородка. Но мне достаточно выглядывающих из-под футболки татуировок.

Багиров.

А когда он щелкает по кепке пальцем, откидывая козырек с лица, дышать становится еще труднее.

Теперь он смотрит на меня.

И я не сразу понимаю, почему его обжигающий взгляд опущен ниже моего лица.

Боже!

Рассеянными движениями я натягиваю на себя одеяло и поджимаю колени к груди, с ужасом понимая, что полностью обнажена.

Я отворачиваюсь и прикусываю нижнюю губу. До острой боли. Чтобы хоть немного приглушить разгорающееся чувство стыда.

Смотреть на него больше не хватает мужества.

— Поч… — мой голос слишком сиплый, а в горле сухо, поэтому мне приходится прочистить его, прежде чем я наконец задаю свой вопрос: — Почему я здесь?

На самом деле я не хочу знать ответ. Все, что я помню — темная и холодная вода, которая душит меня.

Дальше все как в тумане…

Редкие кадры пробиваются сквозь клубящийся пар, но я зажмуриваюсь и прикусываю губу сильнее. Я не хочу вспоминать. Не хочу.

— Ну что? Твоя память пробуждается? — его голос холодный, и, кажется, Багиров не в лучшем настроении.

Но это не заставляет меня посмотреть на него.

Вместо этого я пытаюсь понять, что могла сделать не так, из-за чего он стал куском льда.

А потом я вспоминаю то, что наговорила ему на заднем дворе, прежде чем моя жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов и человек, который мучил меня, стал моим спасителем…

Но на моменте, когда воспоминания доходят до душевой, я снова все обрубаю. Вот только фрагмент, где я трусь об его большое сильное тело, успевает обжечь жаром стыда… и не только. Боже. Нет. Я не буду об этом думать.

Я не соображала, что делаю.