Книга Духи на двоих, страница 41 – Александра Ветрова

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошла. Он посадил меня к себе на колени, обнял, уткнулся носом в плечо.

— Пахнешь страхом, — сказал он.

— Это гель для душа.

— Нет. Это страх. Я его чую за версту. Боишься, что я не приду?

— Боюсь, что приду не я.

Он отстранился. Посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом.

— Аня. За три дня до свадьбы ты можешь уйти. За час до свадьбы можешь уйти. За минуту до. Алтарь ещё никого не убил. Только люди убивают.

— Я не уйду.

— Тогда чего ты боишься?

Я подумала.

— Что мать скажет что-то, что меня сломает. Что Лена устроит сцену. Что Павел придёт с пистолетом. Что я порежусь о торт и умру от потери крови. Что это всё — ошибка, а я слишком стара, чтобы ошибаться снова.

Арсений слушал. Не перебивал. Не говорил «глупости». Просто слушал. Потом сказал:

— Мать скажет что-то — я отвечу. Лена устроит сцену — мы её выведем. Павел придёт с пистолетом — я закрою тебя собой. Ты порежешься о торт — я буду зализывать твои раны. А если это ошибка — мы признаем её вместе и начнём сначала. Я не боюсь ошибаться. Я боюсь не пытаться.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Нет. Я всегда говорю, что думаю. Это разные вещи.

Я поцеловала его. В уголок губ, в щетину, в родинку под левым ухом — ту самую, которую запомнила двенадцать лет назад.

— С тобой я ничего не боюсь, — сказала я.

— Врёшь. Но мне нравится.

Он пошёл готовить завтрак, а я осталась в спальне. Надела платье — белое, простое, длиной чуть ниже колена, с кружевными рукавами, которые закрывали шрамы на предплечьях. Не фата — венок из сухоцветов, который Арсений собрал летом и сохранил для этого дня.

Я смотрела в зеркало.

Тридцать пять лет. Седина на висках. Морщины вокруг глаз — от бессонных ночей. Тело, которое помнило двух нерождённых дочерей. И глаза — спокойные, ясные, без той паники, что жила в них одиннадцать лет.

— Ты красивая, — сказала мать из дверного проёма.

Я не слышала, как она пришла.

Валентина Петровна стояла в пальто, с чемоданом в руке — маленькая, сухонькая, с идеальной укладкой и вечным выражением недовольства на лице. Но сейчас она смотрела на меня по-другому. Как будто в первый раз.

— Мам, ты приехала.

— Ты же звала.

— Я думала, ты откажешься.

— Думала? — Она поставила чемодан. Подошла ближе. Коснулась кружева на моём рукаве. — Я была дурой, Аня. Я думала, что безопасность — это главное. Что надёжный муж, квартира, счёт в банке — это счастье. А счастье — это когда твоя дочь улыбается. Ты не улыбалась одиннадцать лет.

— Улыбалась. На фото.

— На фото — нет. На фото ты улыбалась глазами, а ртом — нет. Я знаю разницу. Потому что сама так улыбалась всю жизнь с твоим отцом.

Я не знала, что сказать. Мать никогда не говорила об отце. Он ушёл, когда мне было семь, и мы не обсуждали это никогда.

— Он был тираном, — сказала мать. — Не бил. Но контролировал. Каждый шаг, каждую мысль, каждую копейку. Когда он ушёл, я вздохнула свободно. И пожалела, что не ушла раньше. Я не хотела, чтобы ты повторила мою судьбу.

— Ты отдала меня Павлу.

— Я думала, он другой. Я ошибалась.

— Все ошибаются.

— Ты нет. — Она взяла меня за руки. — Ты нашла Арсения. Ты вернулась к нему. Это не ошибка. Это мужество.

Мать обняла меня. Впервые за много лет — по-настоящему, не сухо, не ритуально. Я чувствовала её запах — старые духи, ваниль, немного страха.