Книга Шантаж и другие соблазны, страница 154 – Кири Т.

— Ох, чёрт, — смеясь, выдыхаю я.

— Ага, — бормочет Лаки. — Во-о-от она, моя семья.

— Я Виви, — представляется та, что в блестках. — А это Хенрик. Не обращай внимания на очки, в целом он безобиден. Если, конечно, ты не его должник.

Хенрик лениво отдаёт честь:

— Мэм.

— Эйнар, — говорит второй мужчина, пожимая мне руку. — У тебя очаровательный дом. Правда, твоя кошка — та ещё засранка, не любит незваных гостей.

Я в замешательстве хмурю брови и бросаю взгляд на Лаки. Тот лишь качает головой — мол, потом объясню весь этот хаос.

Я моргаю, глядя на них всех, на эту дикую, любящую, совершенно безумную семью. И по какой-то необъяснимой причине на глаза наворачиваются слёзы.

Потому что они вовсе не обязаны были приезжать. Не обязаны были оставаться. Но они здесь.

Марит и Андерс встают у изножья кровати, Мормор занимает стул Лаки, Виви привязывает шар к стойке капельницы, а Хенрик с Эйнаром просто стоят у двери, будто охраняют нас от невидимых врагов.

Шумно, неловко и до нелепости абсурдно, но в этом есть какая-то красота: они наполняют стерильную больничную палату теплом, жизнью.

Марит ловит мой взгляд и тихо говорит:

— Нас многовато. Я знаю.

Я киваю.

— Да. Но… хорошая компания.

Лаки просто наблюдает за мной, оценивая мою реакцию на семью. Он нервничает. Десять лет избегания такого количества людей не исчезают за пару минут. Он всё ещё насторожен. Они чуть не разрушили всю его карьеру. Я до сих пор не уверена, какой ущерб они нанесли «Сейнт Шейду».

Но сейчас всё как-то… правильно. Лаки больше не закрыт. Осторожен, да. Но в глазах, когда он смотрит на мать, на тётю Виви, всё ещё светится любовь. Он по-прежнему смеётся с отцом. И следит за Мормор, чтобы она не споткнулась на ровном месте.

Пожалуй, можно сказать, что идёт исцеление. И всё, что потребовалось, — меня похитил лжегуру, который пытался убить.

До выписки из больницы остаётся долгих два чёртовых часа. К тому моменту, как медсестра наконец снимает капельницу и подписывает бумаги, я уже очень, очень хочу тишины.

В теле неприятно, будто восстанавливается изнутри. Желудок сводит остаточной кислотой, всё болит. Горло такое, словно я проглотила отбеливатель и гравий. Но я жива. Я на ногах. И это уже больше, чем Феникс хотел для меня.

— Первые несколько дней будь полегче, — говорит медсестра, строго глядя на меня. — Никаких нагрузок, ни физических, ни эмоциональных. Много-много жидкости, понятно?

— Понятно, — отвечаю я, борясь с желанием сорваться с места. Мне просто хочется уйти.

Бросив на меня последний острый взгляд, она наконец передаёт папку с выпиской.

Как только она уходит, Лаки берёт мою руку, подносит к губам и тихо говорит:

— Давай увезём тебя отсюда.

На улице слишком яркое солнце, воздух кажется грязным. Лаки открывает машину — ту самую, изрешечённую пулями — и помогает мне сесть так осторожно, будто я могу рассыпаться.

— Можешь перестать так опекать, — говорю я, пытаясь пошутить.

— Ни за что, — отвечает он, застёгивая ремень безопасности. — Я чуть тебя не потерял. Буду прилипчивым, как банный лист, минимум неделю, Кошечка. Не уставай от меня, ладно?

— Эм, ты же вырубил чёртового психопата, чтобы спасти меня, — напоминаю я. — Психопата, который, кстати, убил кучу людей. Мы теперь связаны травмой, малыш.