Книга Возлюбленная Верховного Бестиара, страница 103 – Марина Эльденберт

— Вы правда уедете?

— Правда, – ответила я.

Хотя у самой сердце кольнуло, но я не стала делать на этом акцент. Когда-то я слушала только свое сердце, и ни к чему хорошему меня это не привело.

Дорога до монастыря оказалась долгой и смазанной: из-за дождя, усилившегося после обеда, да из-за скорости, практически ничего за окнами не было видно. К счастью, внутри работал согревающий артефакт, а еще Евгений нашел местечко, где можно было остановиться, передохнуть, сделать все необходимое и перекусить.

Мы подъезжали к монастырю уже в легких сумерках, из-за дождя наступивших на окрестности Талминбурга раньше. Несмотря на погоду, впустили нас сразу же, и Евгений отдал мне зонт, чтобы я детьми могла не вымокнуть на деревянной дорожке, ведущей к главному корпусу.

Встретившая меня монахиня спросила, не надо ли нам чего, дети попросили предложенной выпечки с горячим травяным напитком, а я ото всего отказалась. Ждать, что ответит Анна, пришлось около получаса: территория монастыря была огромной, пока до нее дошли вести, пока то, пока другое.

Монахиня проводила меня в отдельную комнатку, где нам предстояло поговорить, и я опустилась на простой, грубо сколоченный стул. Анна пришла быстро, но с порога, не успела я даже и слова сказать, произнесла:

— Догадываюсь, зачем ты пришла, Алина, но моего прощения можешь не ждать.

В последнее время это изрядно напрягало: то, что все считают меня исчадием Низшего. Будучи при дворе Михаила я крайне спокойно к этому относилась, но на то были причины. Во-первых, такая слава обеспечивали мне и моей дочери выживание – меня все боялись, а во-вторых, мне было все равно. Так и должно быть, наверное, если все происходящее тебе безразлично.

— Я приехала, чтобы попросить тебя вернуться, – огорошила ее я, поднимаясь. – Без прощения я как-нибудь проживу, а вот твои дети без тебя нет.

— Как ты смеешь говорить о моих детях! – прошипела Анна. – Ты… ты…

— Одного из них я привезла с собой, – перебила я, не дожидаясь лестных эпитетов. – Потому что Мирон плакал в нише, в одиночестве, из-за того, что больше никогда тебя не увидит. А Матвей слишком боится показаться слабым, поэтому считает, что лучше будет прятать свою боль за маской безразличия.

Она меня разозлила, эта женщина, впервые за все время, что я о ней знала – по-настоящему! Думала ли я о ней раньше? Да. Ревновала ли? Да! Отчаянно, безумно, невыносимо. Но никогда в жизни я раньше на нее так не злилась.

— Сбежать в монастырь – это очень удобно, – сказала я. – Но если не собираешься возвращаться, хотя бы поговори со своим сыном. Объясни ему все лицом к лицу, а не прячься здесь, как трусливая ощипанная курица!

Анна открыла рот. Я же уже достаточно сказала, и вряд ли в мыслях наш разговор представлялся мне таким. Там было все: и ссоры, и упреки, и взаимные слезы, и даже потенциальное примирение, но такого не было точно. Пока она хватала ртом воздух, я развернулась и вышла, вернулась в маленькую столовую, где рядом с монахиней дожидались Снежана и Мирон.

— Что мама сказала? Она хочет со мной увидеться?

Пока я летела по тесным темным монастырским коридорам, мне все казалось правильным. На эмоциях. Но сейчас, под этим вопросительным детским взглядом, в котором столько всего смешалось – отчаяние и надежда, боль и страх, и робкая неуверенная радость, я замерла.