Книга Изменил, Сибиряк? Признавайся!, страница 40 – Елена Архипова

Что за нахрен ещё? Ладно, мало ли, где мужик заночевал, в конце концов.

— Слушаю. – И, спустя несколько мгновений уже почти нормальным голосом, не иначе вышел в другую комнату, спросил: – Что случилось?

— Найди мне срочно всё, что сможешь, на детектива Васильева. Кто такой, чем промышляет, откуда сам.

— Сделаем. Что-то ещё?

— Нет. Через полчаса выдвигаемся в офис.

Цербер вздохнул, наверняка посмотрел на часы, но ответил:

— Понял тебя.

А уже через три часа Николай докладывал:

— Васильев – бывший опер, лучший, принципиальный, а в некоторых вопросах – беспринципный. Договориться с ним было невозможно. Поэтому его и ушли “по собственному”. Часто работает с жертвами насилия. Неделю назад он запрашивал архивы детского дома номер, – Цербер назвал, – и данные по некоему гражданину Кривоносу. Сейчас скину тебе файл.

— Кривонос? А это не тот ли Кривонос, который…

— Он самый, – Цербер усмехнулся и качнул своим телефоном в сторону Фролова, – но ты почитай, почитай, Миш. У него там дохрена всего…

Михаил открыл файл, начал читать и почувствовал, как руки сами непроизвольно сжимаются в кулаки. Он видел морду этого урода и слышал его имя – он мелькает то в каких-то светских хрониках, а то в новостях. Меценат, благотворитель, почти что благодетель. Сиротинушка, сделавший себя сам, без помощи богатенького папаши. И вдруг этот скандал, когда в прямом эфире дозвонилась девушка и обвинила Кривоноса в насилии над своей сестрой.

Телевизионщики всё по-быстрому свернули, оборвали, не дав девушке договорить, но главное люди всё-таки услышали, пошла волна интереса и негатива.

— Поговаривали, что это вроде бы как было не единожды, – Николай, не договорив, замолчал.

— Так “вроде бы как” или “было”? – Михаил поднял тяжелый взгляд на своего верного начбеза.

На что тот лишь усмехнулся, но эта улыбка, что больше походила на звериный оскал, сказала Фролову гораздо больше.

— А знаешь, где этот падла воспитывался? – вместо ответа на заданный вопрос задал Цербер свой.

И Михаил, опустив взгляд в телефон, прочитал название того же детского дома, в котором оказалась Марьяна после трагедии в её семье.

Он вспомнил слова Марьяны: “Ты даже не представляешь, о чем говоришь!”. Вспомнил, как она сжимала тюльпаны, как в её глазах стояли слёзы обиды пополам с яростью. И как он, самоуверенный дурак, обвинил её в том, что она охотится за его контрактом.

В груди противно кольнуло от отвратительной догадки, по спине пробежал холодок, предчувствие завопило сиреной.

— С-с-су-у-ука-а-а… Собственными руками задушу, если окажется, что… – только и смог выдохнуть.

Цербер хищно усмехнулся:

— Тоже об этом же подумал?

— Да блядский же пиздец! – выдохнул Михаил.

Цербер оставил эти слова друга без комментария. Вместо этого спросил:

— Могу идти?

Фролов хотел уже было отпустить своего начбеза, но вспомнил, что собирался у него кое-что спросить.

— Всё хотел у тебя спросить, Коля. Не объяснишь, как Зайка в тот день прорвалась ко мне в кабинет? Ты где был в этот момент? Почему не задержал? Понимал же, чем я там занимался… мы с ней занимались.

Спросил и впился в друга взглядом.

Цербер же, абсолютно не смутившись и не отводя взгляда, ответил:

— В приемной сидел. Да, я пропустил её, – не стал увиливать от ответа друг.