Книга Мимо открытых окон, страница 106 – Брин Гринвуд

Мы попили воды. Поиграли в карты. Еще попили воды.

Примерно ко времени обеда я снова позвонила на кухню.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Исабель? Мы вообще-то сидим голодные. Можно мне спуститься и приготовить что-нибудь для нас всех?

Она могла ввести новый код к замку для Эйдена с телефона. Могла назвать код мне, чтобы я вышла, но не сделала этого.

Перед вечером, ближе к ужину, чем обеду, подъемник поехал наверх. Внутри находились три стакана с водой, ложка, столовый нож, буханка хлеба, банка арахисового масла и банка джема. Для меня в этом было по крайней мере что-то знакомое: по милости благотворительной организации, раздающей еду, в детстве я съела немало сэндвичей с джемом и арахисовым маслом. Не столь радостной была новость для Садика и Джеки, которые смотрели на арахисовое масло с подозрением.

Джеки согласилась съесть сэндвич с джемом, сделанный из единственного куска хлеба, сложенного пополам. Не бог весть какая сытная трапеза, но лучшей не предвиделось. Еще половину сэндвича с джемом девочка съела на завтрак следующим утром, но в обед отрицательно замотала головой.

К тому моменту Садик уже достаточно проголодался, чтобы попробовать арахисовое масло, которое, как он заявил, «отвратительно на вкус, но лучше собачьей еды». Я не стала ему рассказывать, как собаки любят арахисовое масло.

— Во время Рамадана положено поститься, но я всегда жульничал. Совсем чуть-чуть, ну, например, съедал протеиновый батончик. И еще я ел свинину. Может, это мое наказание? – рассуждал он.

— А нас с Джеки за что наказывают? – спросила я.

— Потому что вы не мусульмане. Неверные.

Джеки пошла за словарем, чтобы узнать значение нового оскорбления.

Тем временем я пересчитала ломти хлеба. Изначально их было двадцать два, включая горбушки, что означало одиннадцать сэндвичей на троих. К третьему дню у нас осталось шесть ломтей.

С отвращением я вспомнила, как приходилось растягивать еду, полученную от благотворительных организаций. Прибыв в этот дом, я могла радоваться хотя бы регулярному питанию. Даже когда Исабель злилась, она не пыталась морить меня голодом.

Впервые за долгое время я снова ощутила, как жесток внешний мир с его заботами об арендной плате, закупке продуктов, счетах, страховках, налогах. В этом доме я напоминала себе хомячка, которого держала в детстве. Он сидел в своей маленькой клетке, я кормила его и гладила. Понимал ли он, почему живет за решеткой и откуда берется еда? Размышлял ли, что я за существо? Вероятно, нет. Думаю, он просто принимал жизнь как данность, а что еще ему было делать? Точно так же и я стала принимать эту жизнь как данность. Значит, я тоже уподобилась хомячку? Бегала в своем колесе, спала в кучке опилок, грызла пищу, появляющуюся ниоткуда, сытая, безмозглая и счастливая – пока еда не перестала поступать.

В ту ночь я оставила рацию включенной, но Эйден не связался со мной. Либо Исабель конфисковала у него аппарат, либо садовник сам отключился, чтобы избежать разговора со мной.

Следующим утром на звонок по интеркому опять никто не ответил. Нам удалось выжать из наших припасов еще три сэндвича, но ко времени, когда надо было ложиться спать, у всех урчали животы.

В середине ночи я вышла в коридор и прислушалась, чтобы убедиться, что Садик и Джеки спят. Потом вошла в столовую и закрыла дверь. Там я снова попыталась связаться с Эйденом по рации и с Исабель по интеркому.