Книга Мимо открытых окон, страница 104 – Брин Гринвуд

— Будешь есть здесь или наверху? – спросила я у Эйдена. Потом повернулась к Исабель: – Хочешь пообедать?

— Нет, лучше прилягу. А он будет есть внизу.

После того как я отправила подъемник наверх, Эйден проводил меня на второй этаж.

— Чуть не описался, когда увидел ее машину у дома, – признался он. – Бритни устроила тебе выволочку?

— А то. Когда она упускала такую возможность?

— Она взяла с меня обещание, что я глаз с тебя не спущу.

— И ты его выполнил. – Я хотела приободрить парня и, видимо, справилась, потому что, отперев дверь этажа, Эйден поцеловал меня.

— Поговорим позже.

Потом дверь закрылась, и власть снова перешла в руки Исабель.

Утром я лежала без сна в кровати, ожидая, что она скажет в интерком: «Завтрак». Вместо этого я услышала:

— Спускайся.

Я оделась и подошла к двери на лестницу, но пришлось долго ждать, пока она откроется. С другой стороны стоял Эйден.

— Она хочет, чтобы ты приготовила завтрак, – сообщил он.

Пока я хлопотала у плиты, Исабель с изнуренным видом сидела на стуле, держа руку в кармане джемпера. Видимо, она рассчитывала вернуться в те дни, когда я боялась удара током.

— Тебе лучше лечь, – посоветовала я.

— По-твоему, ты теперь тут главная?

— По-моему, ты выглядишь как человек, которому необходим постельный режим.

Моя мама вышла на работу через три дня после мастэктомии. Нужно было сохранить медицинскую страховку, и мама пыталась скопить денег, чтобы мы обе могли уехать из приюта. Не знаю, как ей хватало сил. Каждый день она приходила с работы с полными до краев дренажными сосудами и без сил валилась на кровать. Она называла дренажи «новые сиськи», наверно, чтобы поменьше пугать меня. В приюте мы делили комнату с другой женщиной и двумя ее детьми. Помню, мы никогда не оставались одни, и соседка непрестанно жаловалась на неудобства, связанные с маминым недугом.

— Кому приятно на такое смотреть? – ворчала она каждый раз, когда надо было опорожнить дренажи.

— Кому неприятно, может выйти в коридор, – парировала мама. Болезнь ожесточила ее.

Когда она могла есть, я обычно садилась на край кровати и кормила маму с ложки. Пыталась представить это игрой, как будто она моя кукла.

— Чух-чух! Поезд прибывает на станцию. – Я пробовала всякие уловки, чтобы заставить маму есть. В первые дни она подыгрывала мне, но потом стала отказываться:

— Не могу, Беатрис. Отнеси тарелку на кухню. Позже еще попробую.

Маму все равно уволили, потому что от химии и облучения ей было совсем худо и она не могла работать как следует. А потом ей стало настолько плохо, что однажды утром она не смогла встать с кровати, и сотрудникам приюта пришлось вызвать неотложку. Через две недели я оказалась в детдоме. Через два месяца мама умерла.

Не знаю, грозило ли увольнение Исабель, но выглядела она скверно. Видимо, ее пугало, что я займу ее место, вот она и решила напомнить нам, кто тут хозяин. На следующее утро завтрака не было, а в обед она прислала три сэндвича и миску с чипсами.

Ужина мы ждали с нетерпением. Джеки сидела на краешке стула и выглядела слишком изнуренной, чтобы тревожиться. За обедом девочка съела всего несколько картофельных чипсов. Садик, проглотивший и свой сэндвич, и ее, валялся на полу в столовой, в животе у него урчало.

— Может, позвонить ей? Или Эйдену. Имеем мы право узнать, когда будет ужин?