Книга Запретная. Исцеление, страница 77 – Кэти Андрес

— В смысле? — не понял он спросонья.

— В прямом. Ты оставляешь Влада за старшего в Москве, берешь билет и летишь сюда. Будешь бодаться с Майклом и юристами на их поле. У тебя мозги для этих корпоративных войн лучше заточены, ты спокойнее. А я возвращаюсь.

— Ром, ты чего? Мы же договаривались…

— Всё, Ден. Хватит. Вылетаю через три дня, как только передам тебе дела и введу в курс. Я нужен своей дочери.

Говорят, дети растут не по дням, а по часам. Я и так пропустил слишком много. Я не собирался торчать в этой флоридской духоте, выбивая акции, пока моя дочь за тысячи километров от меня борется за каждый вдох. К черту бизнес. К черту Майкла.

Три дня пролетели как в тяжелом, вязком бреду. Сдача дел прилетевшему Дену, бесконечные перелеты, джетлаг, серый асфальт Шереметьево. Я даже не стал заезжать в свою городскую квартиру. Бросил сумку на заднее сиденье машины и ударил по газам.

И вот я уже несусь по знакомой грунтовке к дому родителей.

Выжимаю педаль так, что из-под колес летит гравий. Хвойный лес мелькает за окном сплошной зеленой стеной. Сердце в груди бьется в каком-то сумасшедшем, рваном ритме.

Я торможу у деревянного забора так резко, что машину немного заносит. Глушу мотор, даже не закрыв окно. Толкаю калитку и почти бегом взлетаю по ступенькам на крыльцо.

Дома.

Я распахиваю входную дверь, сбрасываю куртку на ходу и шагаю в гостиную, готовый крикнуть маме, что я вернулся.

Но слова застревают у меня в глотке.

Я замираю на пороге, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а время вокруг останавливается.

На диване, чуть ссутулившись, сидит она. Кира.

На ней какой-то уютный домашний свитер, волосы небрежно собраны на затылке. А на её груди, устроившись в изгибе её тонкой руки, мирно спит крошечный розовый сверток. Моя Вита.

Кира чуть покачивается, тихонько напевая что-то себе под нос, и смотрит на мою дочь с такой пронзительной, невероятной нежностью, что у меня просто перехватывает дыхание.

Кира

Сердце, мой заштопанный, многострадальный мотор, пропускает один удар, затем второй, а после срывается в бешеный, панический галоп.

Я замираю посреди гостиной, перестав покачиваться.

Он должен был вернуться через неделю. Надежда Александровна сама говорила мне буквально вчера: «Ромка звонил, сказал, что там у них с юристами волокита, задержится еще на неделю».

Тогда почему он тут?

Почему он стоит на пороге, в расстегнутой куртке, с дорожной сумкой, брошенной у ног, и смотрит на нас?

Мы стоим и смотрим друг на друга сквозь разделяющие нас метры. Воздух в комнате мгновенно становится тяжелым, густым, его не вдохнуть.

Вита спит у меня на руках. Маленький, теплый, пахнущий молоком и детской присыпкой комочек.

За эту неделю я не выпускала её почти из рук. Света и Надежда Александровна, измотанные бессонными ночами, сначала пытались протестовать, но потом сдались, увидев, как рядом со мной этот ребенок успокаивается.

Мы с Витой постоянно говорили.

То есть, конечно, говорила я. Шепотом рассказывала ей обо всем на свете, пела какие-то глупые колыбельные, а она не сводила с меня своих серьезных, штормовых глаз. Она очень внимательно слушала, и порой мне казалось, что она всё-всё понимает.

Только со мной она почти не плакала. Словно наши сломанные сердца нашли какой-то свой, понятный только им одним ритм и бились в унисон, успокаивая друг друга.