Книга Пока не высохнет земля, страница 13 – Фернандо Х. Муньес

— Отец, сейчас они переполнены втрое и…

— Ш-ш-ш, хватит уже! Нужно потерпеть еще год, потом все утрясется. Придумай, как нам избавиться от оставшихся отходов, – сказал он, цепко ухватив его за подбородок. – Ты же инженер, так найди решение!

Себастьян подавленно кивнул, и Исидро решительно удалился к себе в спальню, больше ничего не добавив. Иногда сын его утомлял. Надо как-то его встряхнуть, не то наследие Исидро умрет вместе с ним. «Слишком уж у него мягкое сердце», – подумал он, заходя в свои покои.

Супруга Исидро сидела у туалетного столика, завернувшись в темно-синий шелковый халат. Их взгляды встретились в зеркале. Черноволосая Корделия была на десять лет его моложе – у него за плечами уже пятьдесят восемь, ей скоро исполнится сорок восемь – и оставалась женщиной незаурядного ума и утонченной красоты.

— Ну как, исправили положение в стране?

— Боюсь, Испания неисправима, любовь моя, – ответил он, садясь на кровать.

— Я позову Франсиско, пусть поможет тебе разоблачиться, – сказала она и хотела было встать, но он остановил ее.

— Не нужно. – Он принялся расстегивать новые ботинки. – Надо их разносить, пока ноги немного натирают.

Исидро тщательно осмотрел ботинки; Корделия подошла к нему, глядя ласково, как на дитя. Она помогла ему снять сюртук, расстегнула воротник рубашки и поцеловала. Он подумал, как невероятно ему повезло, что он ее встретил, что каждую ночь делит с ней ложе, что провидение подарило им сына. Он почувствовал себя таким счастливым, что возблагодарил Господа: он не понимал, как такое возможно, что после всех грехов на его совести – он отдавал приказы об убийствах и избиениях; он подавлял чужую волю, подминал под себя, шантажировал; за добрым именем он прятал немыслимые злодеяния, от которых содрогнулся бы и сам дьявол – в награду ему досталась Корделия, женщина, видевшая насквозь темные глубины его души и ни разу не отведшая взгляда. Она всецело принимала их, как часть его натуры, и иногда шептала ему на ухо: «Как же я тобой горжусь, родной».

Он поцеловал ее со всей любовью, охватившей его сердце, и упал в кровать, а она продолжила осторожно избавлять его от одежды. Он в очередной раз осознал, что все его благосостояние, все его амбиции, вожделенные власть и богатство меркнут по сравнению с тем, как он обожает свою жену. Он обхватил Корделию за талию, скользнул ладонями по бедрам, почувствовал, как ее грудь прижимается к его, ощутил жар ее тела – если она когда-то его оставит, то заберет с собой его душу и саму жизнь его. Он сдался в сладкий плен ее губ, восхитительного зрелого тела, затерялся в необъятном океане любви, утратил власть над собой – страх потерять ее захлестнул его с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она пронзительно посмотрела на него и осушила их.

— Тише, любимый, – шепнула она, прочтя терзавшие его мысли. – Я здесь, рядом, и никогда тебя не покину.

— Если с тобой что-то случится, я…

Она прервала его поцелуем и, усевшись сверху, занялась с ним любовью, и океан страхов утих, уступив место желанию.

Жаровни с тлеющими углями едва освещали спальню. Вдали, над горизонтом, расцветали первые солнечные лучи, но они не могли пробиться сквозь густой туман, окутавший весь Оренсе. Ирия подняла взгляд: за окном было промозглое зимнее утро. Ночью лило как из ведра, и дороги, вероятно, раскисли и покрылись лужами. С наступлением туманного рассвета непогода все же стихла, но в поле роса сразу же проберется под полушубок, давая понять, что зима по-прежнему является владычицей этих земель. Ирия встала с постели, зажгла свечу в стеклянном подсвечнике, плеснула в лицо холодной воды из кувшина для умывания. Жаровни растеряли за ночь тепло, и угли печально рассыпались пеплом после проигранной битвы. Ирия натянула рабочие брюки, поверх них – толстые гамаши. Затем туго опоясалась фахой – если не защитить живот и почки от пронзительного галисийского ветра, можно их застудить и, как многие, мучиться от колик. Пока она застегивала пряжки ремня, пуговицы полусапожек и ножны для кинжала, кожаные изделия хрустели, будто недовольные бесы перешептывались в полумраке ее комнат. Накинув полушубок и плащ с пелериной, она поправила широкополую фетровую шляпу и спустилась в зал через галереи верхних этажей. Должно быть, Ангустиас, старшая кухарка, как обычно, прокипятила молоко с вечернего надоя. Простояв ночь, молоко покрывалось слоем сливок почти в палец толщиной. Так было и в этот раз: когда Ирия вошла в зал, один из лакеев подал ей горячее молоко с кусочком сахара и ломтиком бисквита. Возблагодарив Господа в одиночестве (с утра они молились по отдельности, поскольку вставали в разное время), она принялась за еду. Как только она надкусила бисквит, появился Доситеу и погладил ее по голове жесткой и морщинистой ладонью. Так отец обычно желал ей доброго утра. Он сел рядом и, не говоря ни слова, взял ложечку и украл немного сливок из ее чашки.