Книга Отмороженный, страница 74 – Рафаэль Дамиров

— Неужели дело так трудно возбудить? — пробубнила с набитым ртом Полина. — Ну человек пропал, сколько ждать?

— Решение принимает Следственный комитет. Их подследственность. Тем более что папаша этой Чижовой, которого ты приводила, оказался фейковым. Не такая у него дата рождения и паспортные данные.

Он прищурился и внимательно посмотрел на неё.

— Где ты вообще его откопала?

— Да, — она махнула рукой с пирожком, — знакомого попросила.

— Ты вообще думаешь, что ты делала? — поморщился Седой. — Могла ведь отцу позвонить. Или мне.

— Я сама, — зло пробубнила Полина, жуя пирожок.

— Сама она, — хмыкнул Седой. — Я ж тебя вот с таких лет знаю.

Он показал рукой от пола, обозначая рост гномика, потом посмотрел на неё уже без улыбки.

— А ты так на отца и злишься?

Полина сразу напряглась.

— Это наше с ним личное дело. Он сам виноват.

— Виноват? — Седой зыркнул на неё осуждающе. — Да он ради тебя…

— Что — ради меня? — вскинулась Полина.

Седой тут же осёкся. Даже взгляд в сторону отвёл, будто сам испугался, что лишнее вырвалось.

— Ничего, — отрезал он. — Не могу я тебе сказать. Обещал ему. Сама у него спроси.

Полина застыла, не донеся кружку до рта, а Евгений Сергеевич тихо добавил:

— Если бы не он, ты бы вообще сейчас здесь не сидела.

— Что? — опешила Полина.

— Ничего. Забудь. Ничего я не говорил, — мотнул головой подполковник.

Та запихнула в рот остатки пирожка, с трудом прожевала и проговорила:

— Вы только отцу ничего не говорите, ладно? Ну… что я в тюрьме была.

* * *

Кошкин сидел на заднем сиденье «Приоры», опустив руки так низко, что скованные кисти ушли ниже колен. Со стороны он выглядел сломленным, раздавленным. Только вся эта видимая покорность была ему сейчас нужна для одного — спрятать руки от сидевшего рядом опера.

Когда-то Кошкин неудачно упал и выбил большой палец. Сустав с тех пор так и остался ненадёжным. Стоило нажать как надо или не так повернуть кисть, палец снова начинал гулять. Сейчас это был его единственный шанс. Он закусил губу и надавил. Внутри сухо хрустнуло. Кошкин вздрогнул, быстро огляделся. Сопровождающий ничего не заметил. Водитель тоже не повел и ухом, смотрел себе буднично на дорогу.

Тогда Кошкин, сдирая кожу дужкой наручников, стал стягивать стальное кольцо по кисти. Боль была такая, что нормального человека от неё вывернуло бы наизнанку. Только его уже накрыло. После того, что произошло в доме Алины, после крови, криков и того первого, страшного чувства власти над чужой жизнью его будто подменили. Что-то в нём щёлкнуло, и теперь он не чувствовал себя прежним Андреем, об которого могли вытереть ноги все: и бывшая, и ее хахаль, и начальник. Он чувствовал только одно — дикое желание жить. А жить можно только на свободе.

Кольцо, тихо позвякивая цепочкой, соскользнуло с пальцев. С железа капала тёплая кровь из широкой ссадины. Кошкин этого почти не ощущал. Он только тяжело дышал носом и, не поднимая головы, быстро провернул освобождённую дужку сквозь направляющие. Она встала у него между пальцев острым крюком. Получился кривой железный кастет.

— Н-на! — с криком выдохнул Кошкин.

Он ударил в висок сидящего рядом оперативника, вкладывая в это движение все силы, что в нём оставались. Силой он никогда не отличался, только здесь хватило и этой его злой, лихорадочной решимости. Висок глухо хрустнул. Оперативник даже вскрикнуть не успел, когда крюк пробил висок. Только дёрнулся и сразу осел.