Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 216 – Таруна Поддубная

— Тогда надо усиливать медотсек и решать, как вытаскивать из пленника остальное, — говорит Ксила. — Потому что враг в балахоне начал говорить слишком прямо. А это обычно значит, что дальше будет только хуже.

— Уже хуже, — отзывается Урих. — Но да, я займусь защитой сектора и дожму все маршруты наблюдения. Если этот ублюдок смотрел сюда, я найду, через что именно.

— А я поговорю с пленником, — спокойно говорит Раэль.

Я почему-то совсем не сомневаюсь, что после этого разговора пленник либо заговорит, либо очень пожалеет, что у него вообще есть рот.

Некоторое время все молчат. Я чувствую, как рука Валериана на моей талии сжимает еще сильнее, будто он даже сейчас не собирается меня отпускать, и от этого мне одновременно и жарко, и странно спокойно.

— Значит, вы опять уходите, — тихо говорю я.

Раэль смотрит на меня долго.

— Не надолго.

Я не спорю. Не потому, что полностью верю, а потому, что сейчас не хочу снова превращать все в прощание на бегу.

Урих подходит ближе, опирается ладонью о край капсулы и смотрит на нас двоих с таким видом, будто пытается одновременно оценить угрозу, просчитать маршруты и не начать ехидничать не вовремя.

— Ну что, — говорит он наконец, — картинка, конечно, потрясающе сентиментальная. Но, если вы тут решили окончательно превратить медкапсулу в кровать, постарайтесь хотя бы не умереть до нашего возвращения. Мне и так хватает забот.

Я не удерживаюсь от слабой улыбки.

— Очень трогательная забота.

— Я в принципе мужчина деликатный, — невозмутимо отвечает он. — Просто тщательно это скрываю.

Раэль наклоняется к капсуле, касается моего лба губами, потом переводит взгляд на Валериана.

— Если ты попытаешься встать раньше времени, я лично верну тебя обратно в капсулу.

— Попробуй, — лениво отзывается тот.

— Даже не сомневайся.

И вот этот короткий, сухой обмен вдруг почему-то действует на меня сильнее красивых слов. Они снова спорят. Значит, мир еще держится, а мы еще поборемся.

Когда дверь за ними закрывается и Ксилой тоже, я остаюсь в капсуле вместе с Валерианом и еще несколько секунд просто смотрю на открытую прозрачную крышку над нами, пока не чувствую на себе его взгляд.

— О чем думаешь? — спрашивает он тихо.

Я поворачиваю голову к нему.

— О том, что за последние дни моя жизнь окончательно сошла с ума.

— И только?

Я медлю, потом все-таки говорю честно:

— И о том, что мне страшно. Но почему-то не рядом с тобой.

Он смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать это взглядом почти физически.

— Правильно, — произносит он наконец. — Бояться надо не меня.

Я лежу в капсуле рядом с ним и смотрю на прозрачную крышку над нами, а внутри все еще неприятно гудит после слов про балахон, про торг, про то, что кому-то нужен именно он и я. Спокойствие, которое было здесь совсем недавно, никуда не исчезло окончательно, но теперь в нем появилась все же тревога.

— Валериан, — тихо говорю я, поворачивая к нему голову. — Ты знаешь, кто это может быть? Это существо в балахоне?

Он молчит секунду, и я успеваю подумать, что вопрос, возможно, слишком прямой, когда он все-таки отвечает:

— Нет. И именно это мне не нравится. — Он чуть щурится, будто прокручивает в голове уже виденное и услышанное. — Но меня сейчас больше интересует не то, кто скрывается под этим балахоном, а другое. Почему они все, кто связан со взрывом на станции, носят их? Почему именно балахоны? Это не самая удобная форма одежды для диверсии, боя или побега. Значит, дело не только в том, чтобы прятать лица.