Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 256 – Таруна Поддубная

В этот момент в комнату вошел Валериан, взял со стола одно из посланий, пробежал глазами и так холодно произнес: «Нет», что мне сразу стало легче.

Следом появился Раэль, прочел второе и усмехнулся:

— А я-то думал, только мы умеем сходить с ума заранее.

— Это не смешно, — сказала я.

— А я и не смеюсь, — ответил он, хотя глаза у него все равно улыбались. — Я просто заранее сочувствую всем, кто считает, что сможет однажды подойти к ней без нашего разрешения.

Урих тут же довольно кивнул:

— Вот за это я вас обоих и люблю. Наконец-то разумные мысли.

— Ты сейчас говоришь так, будто сам не виноват в половине этой паники, — заметила я.

— В какой именно половине? В красивой генетике или в слишком влиятельной родне?

— В обеих.

Он наклонился ко мне, быстро поцеловал в висок и шепнул:

— Зато согласись, скучно нам не будет никогда.

И ведь не соврал.

Дом у нас давно перестал быть местом тишины. Он стал местом жизни. Настоящей, шумной, временами безумной. С детским смехом, беготней, ссорой из-за игрушек, спорами из-за воспитания, с ревностью, которая никуда не делась даже спустя годы, с нашими семейными ужинами, где ни один вечер не проходил спокойно, потому что либо дети что-то устраивали, либо мужчины начинали спорить, кто из них лучший отец.

— Очевидно, я, — как-то заявил Урих, когда трое старших мальчишек с восторгом пытались разобрать на части безобидного сервисного дрона.

— Очевидно, нет, — тут же отозвался Раэль. — Потому что это именно после общения с тобой им всем кажется, что разбирать технику до винта — прекрасная семейная традиция.

— Это полезный навык.

— Это катастрофа.

— Это развитие интеллекта.

— Это хаос.

— Это жизнь, все ломать и заново строить, — неожиданно тихо сказал тогда Валериан, и мы все на секунду замолчали.

Потому что он опять попал в самое главное.

Именно так и было.

Это была жизнь.

Та самая, за которую мы тогда дрались на станции. За которую едва не умерли. За которую я готова была отдать все. И, наверное, именно поэтому теперь, когда вечером дом наконец начинал затихать, дети по очереди засыпали, последние огни становились мягче, а я оставалась в кольце рук, взглядов, голосов и совершенно невозможной любви троих мужчин, я иногда все еще ловила себя на одной и той же мысли.

Я выжила.

Не просто осталась жива.

Я дошла до счастья.

Странного. Шумного. Упрямого. Большого до невозможности.

И если бы мне предложили пройти весь этот путь заново со страхом, болью, станцией, черной планетой, медкапсулами, ревностью, ссорами, родами, бессонными ночами и очередью технори к нашей дочери, я бы все равно его выбрала.

Потому что в конце этого пути были они.

И наши дети.

И дом, который мы все-таки сумели построить на любви, которую тогда никто из нас уже не был готов потерять.