Книга Рецепт из прошлого. Кровь и Роза, страница 13 – Вивьен Ламур

Те же грязные доски столов, ухват у печи, чугунки, что вчера. И завтра будет то же самое, и послезавтра. Я перестала считать дни. Они сливались в один бесконечный серый ком. Восемнадцатый век не отпускал. И, кажется, не собирался отпускать никогда.

Тело привыкло к раннему подъёму, к тяжёлой работе, к жёстким нарам, где спали вповалку. Спина ныла, пальцы вечно мёрзли, поясницу ломило после каждого ведра с водой. Внутри нарастало глухое раздражение.

Но я все же изловчилась приводить себя в порядок и следить за гигиеной. Наливала теплую воду в глиняную плошку, мочила тряпицу. Тёрла лицо, шею и тело, пока никто не видел. О сколь-нибудь чистой одежде не могло быть и речи: сарафан пропитался дымом, подол был заскорузлым от грязных брызг. Приходилось его застирывать прямо в ведре и высушивать на себе, стоя у печи. Переодеться было не во что.

Хорошо хоть Жан, проходя мимо, глянул на меня и буркнул про то, что работница должна быть опрятнее. Марфа тут же сунула мне какой-то застиранный передник и велела менять каждый день. Передник. Но не сарафан.

И так каждый день.

Но однажды, вернувшись с дровами, я замерла у порога. Жан стоял у печи и делал то, чего я никак не ожидала. Он взбивал белки.

Я спряталась за дверью, чтобы не выдать себя, и смотрела. Он делал всё в точности, как я тогда: смешивал кислое молоко с мукой, добавлял сахар, а потом осторожно, лопаткой, вмешивал взбитую пену. Форму смазал маслом, вылил тесто и поставил в печь.

Через некоторое время он достал румяный, высокий бисквит: такой же, как мой. Перевернул на доску, дал остыть, нарезал тонкими ломтями и уложил на блюдо.

Я не выдержала, сделала вид, что только что вошла.

— Мсье, это...

Он глянул на меня, усмехнулся краем рта:

— Барыня просила что-то лёгкое. Неплохо получилось… для первого раза.

У меня отлегло от сердца. Он не только запомнил, но и повторил. Значит, мой рецепт пригодился. И не для работников. Для самой барыни.

Я улыбнулась про себя и пошла дальше по своим делам.

Быстро резала, убирала, подносила дрова. Но меня по-прежнему не называли по имени: «Эй, ты!», «Девка!», «Куда прёшь?». Марфа иногда величала Ульяной, но только когда хотела что-то прикрикнуть или когда была в хорошем расположении духа, что случалось редко.

Жан, после того как я помогла ему с чёрным супом, стал замечать чаще. Кидал короткие поручения, иногда просто молча кивал, когда я оказывалась рядом. Но обращался всё так же сухо: «Подай то», «Принеси это». Не больше, чем к любой другой работнице.

А я смотрела на его руки, запоминала движения, впитывала каждую деталь. Днём работала, ночью прокручивала в голове рецепты. Запомнила всё. До последней щепотки, до последней секунды на водяной бане.

И что с того?

Зачем мне эти знания здесь, если я никогда отсюда не выберусь? Если мой мир остался где-то там, за невидимой стеной, а я навсегда застряла в этой чужой, холодной, грязной усадьбе?

В какой-то вечер, лёжа на нарах и глядя в чёрный потолок, я впервые подумала: а может, я и правда умерла? Упала на тропинке, ударилась головой и всё. А этот мир лишь преддверие чего-то другого. Или просто наказание за что-то, чего я не понимаю. За неблагодарность? За то, что гналась за новизной и забыла о простом вкусе?

Тоска подкатывала к горлу всякий раз, когда я вспоминала свою квартиру, свою кухню, свой любимый нож, который лежал на привычном месте. Интернет с миллионом рецептов. Ворчливого Казанцева. Дурацкое шоу, которое казалось важным, а теперь не имело никакого смысла.