Книга Добрая мачеха, страница 93 – Даниэль Брэйн

— Хватит на сегодня, – сказала я, решительно отодвигая шитье. – Сама все сложу, спать идите.

Бабы, толкаясь, заспешили, с полминуты стояли негромкая ругань, грохот отодвигаемых стульев, топот по лестнице, затем наступила относительная тишина – бабы продолжали лаяться в комнатах. Время тянулось медленно, как мед, но зато расчистилось небо, вытряхнуло тонкий краешек юной луны.

Моя мать в такую же тонколунную ночь подходила, касалась стекла рукой, и ее не устроило, что я открыла окно, я не угадала. Может быть, дело не в окне?

В кухне я вытащила из-под плиты что-то похожее на гвоздодер. Бабы и Мелитина выгребали им уголь, мне он потребен был для другого.

Мой дом – мои правила, что хочу, то и разворочу, все завтра починят, руки есть. Я не была убеждена, что что-то найду, левая рука болела, в правую ладонь я засадила пару крупных заноз, но не сдавалась. Было чувство, и его в меня вселяла лунная черточка, что надо расковырять в этом месте доски. Мне должно попасться что-то кроме трухи и высушенных мышей.

Я опустилась на колени, согнулась в три погибели и просунула руку в дыру так далеко, как только смогла. От напряжения и неудобного наклона головы в ушах шумело, заглушая и постояльцев наверху, и стук. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное, и, сдирая ногти в кровь, я миллиметр за миллиметром потащила к себе находку.

Голова кружилась, я медленно выпрямилась и, шатаясь, поднялась на ноги. Скромное серебряное колечко, тоненькое, я с трудом надела его на безымянный палец и рассматривала в полумраке. Чья-то рука легла на шею, мне сильно зажали рот и нос. Сдавленный кашель, очень похожий на стук, раздался прямо над ухом.

Промедление смерти подобно, сопротивление бесполезно, гвоздодер лежит на полу. Родион стоит настолько близко, что ногой я не попаду ему в промежность, можно попробовать ударить локтем в грудь, но, скорее всего, я промажу.

— Идиот, отпусти меня! – выдохнула я ему в ладонь, истратив последний воздух. Но он пока не душит меня, значит, будут переговоры.

— Ваше слово, Марьяна Трофимовна, – еле слышно кашлянул Родион. – Отдайте Акулину за меня.

В глазах начинали сверкать яркие вспышки, я задергалась по-серьезному. Не то чтобы Родион меня отпустил, но дал вдохнуть.

— Ты никуда не уехал, надул Прокла, всех надул, – затараторила я, с шумом вдыхая воздух и мечтая успеть сказать все, что хотела. Все, что я поняла перед тем, как прогнать наверх баб. – Обошел дом, спрятался, затаился. Я тебя слышала и по кашлю сразу узнала. Не выдала, хотя и могла.

Уловка сработала, Родион напрягся, а шею стало давить слабее.

Мне догадаться бы раньше, увы. Не раз и не два я вздрагивала, принимая покашливание Родиона за шалости тени и стук каблучков. Для Родиона подарком стало наше «бегство» – чем меньше свидетелей, тем лучше. Он выждал, пока старуха наорется и уйдет спать, нашел Антипа – знал его привычки! – и удавил его голыми руками. Одной, в локте согнутой, рукой, как душит сейчас меня.

— Ты удавил Антипа – спасибо, освободил, – вот тут я душой не кривила, пусть и грех. – Помчался к Василию Аникишину, испросил у него в долг, обещал вернуть, и ведь вернул бы, только свекровь моя баба суровая, у нее не забалуешь. Не было никакого долга, ты пришел с деньгами, создав себе идеальное алиби: о смерти Антипа ты не знал.