Книга Добрая мачеха, страница 58 – Даниэль Брэйн

Фока не сбегал лишь потому, что я в прямом смысле его загнала в угол.

— Ну откель ты, матушка, взяла, что дело прибыльное? – вздыхал Фока. Что он там думал обо мне и, возможно, тут же каялся, ибо неблагонравно поносить ближнего своего. – То ж не дело, баловство! Нищие, они то и нищие, что работать не любят.

Откель… я усмехнулась. Тебе не понравится правда, так зачем будить лихо. Пришел с каким-то вопросом Федор, хотел сперва позже зайти, но остался, стоял и слушал мои горячие, но как о стенку горох речи.

— Не кобенился бы ты, Фока, – внезапно вмешался Федор, хмуря брови. – Дело Марьяна Трофимовна затеяла человеколюбивое. А прибыль, да что тебе, на тот свет с собой забирать.

Фока враждебно покосился на брата, явно обвиняя того в вероломстве, хлопнул ладонью по столу и принялся терзать меня насчет лавки.

Я думала ее продать, но лавка была арендована, и за ее плачевное состояние я была еще и должна. Плюс долги поставщикам. Плюс куда-то девать товар нужно – а куда ты, матушка, сию рванину денешь? Я сорвалась, орала уже до хрипа, и это было отчаяние, не иначе. Дай мне денег, и я уйду. Не выгорит – забирай дом.

Я осеклась, Фока возвышался надо мной горой и ждал, что я скажу дальше. Но я уперлась в пропавший или не существовавший никогда документ о передаче дома. Фока вздохнул, легонько меня подвинул, и я уже решила, что он утомился и мое дело труба, но он сел за стол и долго черкал расчеты, поясняя мне, бабе-дуре, что ему одному Антип должен, сколько вся моя хибара не стоит. Я возражала, что расписки и вся сумма долга – двенадцать тысяч. Фока хохотал, что за мой дом никто и тысячи в здравом уме не даст. Федор давно ушел, но явился снова, хлопнул дверью, чтобы мы услышали и перестали собачиться. Мы с Фокой, красные, разгоряченные, волками таращились друг на друга.

— Антип начал с двадцатью восемью таллирами, батюшка, – проговорила я свой последний аргумент.

— Как начал, так и кончил, – огрызнулся Фока и был, сукин сын, тысячу раз прав.

— Я не он!

Федор подошел к столу и молча положил пачку денег. Ассигнация в сто таллиров на самом верху заставила мое сердце остановиться. Я ненавижу эмоциональные качели, ненавижу, я ненавижу надеяться в пустоту, и любого, кто попытается меня на эти качели усадить, я возненавижу так же люто.

— Доброе дело, Фока, – повторил Федор, на меня не глядя, будто я рядом и не стояла. – Сущей Матерью нам зачтется. Поди, десятину безмолвным братьям платить не то же, что бесприютному люду дать.

— Делай, как знаешь, Федор, – отмахнулся вконец измученный Фока, на том мы и порешили.

На руки я не получила ни единого таллира. Все расчеты Федор оставлял за собой и предупредил, что «богадельня сия без излишеств». Он обещал прислать мастеровых для плотницких и печных работ, все прочее было на мне.

Мело-заметало, и я, с трудом справляясь с лошадью, а лошадь – со свежим снегом, и обе мы страдали от удушливой кожевенной вони – тащились от лавки к дому. Гнилой товар я выкинуть просто так не могла! И это была не первая и не последняя наша с лошадью ходка от лавки до сарая. Сколько их предстояло сделать еще…

Я не снизила сумму долга, но я ее не увеличила, утешала я себя и смотрела на конский зад. Лошадь задрала хвост и выразила солидарность прямо под мои сани, что же, милая, понимаю твое отношение ко всему, но деваться нам некуда. Или сейчас мы будем превозмогать, или ни ты, ни я весну уже не увидим. Ты будешь первая, извини, поэтому стисни зубы и шевели копытами, жизнь не сказка.