Книга Добрая мачеха, страница 52 – Даниэль Брэйн

Да мы же богачи, мы шикуем, но это только начало, нужно думать, как быть с лавкой, как быть с домом, как отдавать долги. Я шла к суконно-кожевенным рядам, определив их издали по противному запаху мочевины, и сердце мое громко стучало. Я взяла с места в карьер, как меня окоротят за прыть да за резвость?

— Матушка! – услышала я, но обращение было в купеческой среде обычным, и сперва я даже не подумала, что кричат мне, и чем дальше, тем все больше с угрозой в голосе. – Матушка Марьяна Трофимовна, а ну стойте, матушка!

Глава двенадцатая

Сутулый торговец лошадьми нагнал меня с трудом, дышал тяжело и, может, поэтому смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

— Что же, матушка, деньги за лошадушку пожалуйте! – пропыхтел он, недобро покачивая головой. – Стыдно, матушка, должно быть! Провиянту набрали, как цесаревичу на свадьбу, а деньги?

Я злобно набычилась. Привычка считать чужие деньги – порок не времен, когда повод для зависти появлялся фотографией в социальной сети. Люди всегда были одинаковыми.

— Я тебе сказала – к вечеру зайди, – ответно рыкнула я, но деваться мне от мужика и оплаты все равно было некуда. Лошадь мне крайне нужна, учитывая, на каком отшибе мы обретаемся. – Сколько за лошадь хочешь?

— Сто таллиров Антип Силыч обещал, – не моргнув глазом, соврал мужик. – За стольничек сторговались.

Да за сто таллиров я сама в эту телегу впрягусь. Но мужик намеревался стоять до конца, хотя я была убеждена, что лошадь, пусть весьма и весьма неплохая, сотню не стоит, и сейчас этот прощелыга собирается нажиться на растерянной юной вдове.

— Пойдем, – скомандовала я и, не дожидаясь, пока мужик еще что-нибудь скажет, быстрым шагом направилась к почтовой станции. Под ногами чавкала снежная каша, ботиночки мои промокли, ветер налетал порывами и задувал под теплую, великоватую мне кацавейку, определенно не хватало шарфа или шерстяной шали, желательно молью еще не траченой, но решимость грела лучше любых мехов.

Сутулый не отставал, он, очевидно, приметил меня еще в рядах и неотступно за мной следовал, убеждаясь, что деньги у меня есть и я их просто зажала. Я ворвалась под навес, где, прижавшись друг к другу, послушно ожидала очереди на дилижанс небогатая публика – крестьяне, мещане, многие с детьми. Где-то ругались, где-то плакали, и зрелище было невыносимое. Снегопад нарушил график движения, если он вообще существовал, многие извозчики не успели переставить повозки на полозья, а люди безропотно, понимая, что ничего ни криками, ни угрозами не добьются, коченели, тщетно надеясь, что именно в нужном им направлении, в доступном по деньгам дилижансе окажется свободное местечко на всю немаленькую семью.

Но дилижансы подходили заведомо слишком роскошные, кучеры казались какими-то небожителями, пассажиры спешили, выставив животы и задрав длинные юбки, все в шерстяных пальто, в шубах, с прислугой. Из-под навеса на изысканную суету смотрели потерянными глазами мужчины, женщины, прижимавшие к себе детей, и эти самые молчаливые, терпеливые дети. Кто там в мое время раскручивал тренд общего равенства и социального благополучия, снимая пламенные речи на смартфон стоимостью в три зарплаты регионального учителя? Не хочет он посмотреть своими глазами на эту станцию и убедиться, трепло, что плацкарт и спальный вагон – не про равенство, а про достаток? И что на боковушке сверху и в «люксе» все уедут и приедут в одно и то же время?