Книга Добрая мачеха, страница 32 – Даниэль Брэйн

Тракт представлял собой довольно большое село с почтовой станцией, похожим на огромный дольмен строением, многочисленными лавочками и складами. Еще до того, как мы вошли в село, старуха и девочки очнулись и принялись завывать так громко, что я не выдержала.

— Успокойтесь! Сейчас же!

— При брате безмолвном пасть поганую не разевай! – в ответ проорала старуха, тыкая кривым пальцем в нашего возницу. Ладно, согласилась я, без проблем, дерите глотки сколько влезет.

Завидев траурную процессию, люди останавливались и, вздыхая, лезли в мошны. На телегу летели медные монетки, кто-то расщедрился на серебряный таллир. Когда мы проезжали дольмен, вышедшая оттуда богато одетая дама послала служанку высыпать на кокон содержимое целого кошеля. Одна мелочь, но если собрать все, что нам накидали, можно неделю жить. Без шика, но и не жуя солому и лебеду. От восторга я тоже начала завывать, но от моего участия больше подавать нам не стали. Я была почти ровесницей Акулине, и люди считали, что за покойным идут только дочери и мать, одним замуж, другой в могилу, было бы чего ради раскошеливаться.

В холоде, голоде и озлобленности на людскую жадность мы протаскались целый день. Прошли несколько сел, добрались до окраины крупного города, повернули обратно, вернулись в уже посещенные села. Бессмысленная беготня за телегой с покойником меня раздражала, выла я все отчаянней и громче. Дарьюшка ревела от усталости, голода и боли, я сцапала с телеги несколько монет, чтобы купить хоть что-нибудь поесть, но старуха накинулась на меня с такой яростью, что я отступила. Я нарушала не правила, а таинства, ломала не заведенный людьми порядок, а религиозные скрепы, и с этим шутить было страшно. В моем мире в эту эпоху за хулу можно было в два счета попасть на каторгу, и я бы променяла бездарное житье на воле на камеру, но – что будет с девочками?

Монах, сидевший на козлах, обернулся, сурово посмотрел на меня, на совершенно уже изнемогавшую Дарьюшку, нахмурился, положил руку себе на низ живота, и пока я соображала, что это за пантомима, старуха обрадованно замотала головой и толкнула малышку к телеге.

Она еще ребенок, и раз у нее нет того, что превращает девочку в девушку, ей можно сесть на дроги. Хвала Сущей Матери!

Малышка утомилась так сильно, что мгновенно заснула рядом с телом отца. К чертовой матери, но подобную жуть я могу только принять как должное.

Лишь когда начало смеркаться, монаху наскучило шастать почем зря и он потащился в лес. Наконец совсем стемнело, мы ехали по широкой просеке, и я, не чуя от холода ног, падая от голода и стараясь не думать, как чувствуют себя девочки, проклинала местные обряды. Чтобы выкинуть Антипа под елку, не стоило весь день показывать его по окрестностям, как ярмарочного медведя, всех подачек не хватит для компенсации вреда.

Сквозь стволы засияли теплые отблески пламени, мы остановились на большой поляне в бесконечной очереди. Впереди был такой же дольмен, как в селе, подъезжали дроги, из дольмена выходили серые монахи, забирали кокон, телега отъезжала, и тогда можно было подойти к сидевшему в лавчонке по соседству монаху и что-то попить-поесть. Я не сводила взгляд с этого монаха-лавочника, и мне казалось, что очередь не двигается.

Спустя целую вечность мы оказались вторыми перед зияющей пастью дольмена. Вышли четыре монаха, полная почтенная дама шлепнулась на колени, и вместе с ней вся ее свита, монахи сволокли чье-то тело, завернутое в безумно дорогую атласную серую ткань, монетки, которыми вся телега была усеяна, полетели на землю, выскочили серые мальчишки и проворно начали монетки собирать. Явился еще один монах, мальчишки скинули ему в торбу все собранное, встала дама, требовательно протянула руку, ей передали тяжеленный мешок, и под моим обезумевшим взглядом дама высыпала монаху в торбу сумму, какую иные люди наживали непосильным трудом поколениями.