Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 152 – Даха Тараторина

Все силы, что вернулись к Змеелову на острове благодаря колдовке, сгинули в пожаре да Безлюдье. Колдун умирал, как умирал, впервые ступив на Жабий берег. И, верно, стоило послушать Пана, чтобы спасти хотя бы лягушонка…

— Слову твоему верить можно?

Мозолистые пальцы Пана сомкнулись на рукояти меча: капкан захлопнулся.

— А как же!

Вот только капканы выставили оба: и разбойник, и колдун.

— Тогда не лучше ли выйти грудь на грудь? – предложил Змеелов. – Рассказали мне, как твои люди вели себя в деревне. И сейчас я послушал достаточно. Ты ведь не наживы ради привел сюда корабль. Только ради битвы. И я предлагаю тебе битву, каковой боле ты не найдешь нигде. Предлагаю сразиться со мной, один против одного. Без колдовства.

Давненько Змеелов не брал в руки меча… С тех самых пор, как рассек надвое женщину, что называл женою. И всего меньше желал вновь ощутить тяжесть стали в руках.

Зато Пан меч не выпускал столько, сколько себя помнил. И от боя отказываться не привык.

— Добро. Победишь меня – уберемся восвояси. Нет…

— Я не проиграю, – перебил Змеелов. И шепотом добавил: – Не тебе.

Они вышли на Медячок аккурат с рассветом. Пан – рослый, мышцатый, румяный, с русыми кудрями, стянутыми в хвост и перехваченными тесьмой поперек лба. И Змеелов – хворь ходячая: хромой, кривой, тощий, покрытый ссадинами да ожогами. Пан не сразу и понял, что качающийся от ветра калека и есть его противник:

— Колдун, ты?! Шутишь никак! Да с тобой драться – курам на смех!

Но Змеелов покрепче ухватил рукоять кривого меча, пожалованного старостой, – единственного дельного оружия, что нашлось у яровчан.

— Сначала победи, потом хвались. И повтори при всех, что уберетесь с острова. Если не отрекаешься от своего слова, – добавил Змеелов, повысив голос.

Пан заскрипел зубами:

— Ты не сдохни только раньше, чем я тебя приложу! Что ж, люди, слушайте. Если этот кощей меня убьет… Да что уж! Если хоть поцарапает, сражаясь честно и не ворожа, то Гадючьему Яру жить!

Поразвлечься зрелищем собрались едва ли не все лиходеи: сгрудились вокруг Медячка, теснились и толкались, выбивая себе лучший вид. В ответ на речь Пана несогласно загудели, но слово командира – закон. Пусть даже все остальные законы, людские и божеские, они отринули.

Дневное светило облило золотым светом травы, расплескало лучи по утоптанной земле, поцеловало острую сталь и отразилось в зеленых глазах колдовки, неотрывно следящей за действом и до белых костяшек стиснувшей руку брата. По другую руку от Ирги стояла Звенигласка – решительная и строгая. Соколка она доверила Шулле, потому то и дело озиралась и порывалась укачивать воздух. Лишь они трое с колдуном вместе вышли за тын: семья. Остальные яровчане выглядывали из-за ограды, не рискуя покинуть мнимую защиту старостиного двора, или прильнули к щелям меж бревен. Колдовку же Змеелов не переспорил и лишь велел ей держаться поближе к частоколу и не отпускать рук брата и ятрови.

— Задумал что-то… – попеняла рыжуха.

Он не отпирался:

— Всегда что-то задумываю.

После перекинулся с Васильком парой слов наедине и больше к Ирге не подходил.

Перед тем как поднять оружие, Змеелов повернулся к кукушатам. Коротко кивнул и… улыбнулся. Ирга улыбнулась в ответ и одними губами произнесла: «Возвращайся».