Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 59 – Олеся Герус

— Не всё, — сказал он.

— Нет, — согласилась она. — Не всё.

Она почувствовала, как его рука нашла её руку — не запястье, как раньше, а ладонь. Просто взял — спокойно, без вопросов, как берут что-то, что своё, — и она почувствовала его пальцы между своими, тепло, сухое и ровное, и то, как её рука легла в его руке так, как будто всегда там была.

Они стояли у фонтана, и она смотрела на воду, и он стоял рядом с ней и держал её руку, и ничего не происходило — просто площадь, просто фонтан, просто холодный синий день, — и это было таким простым и таким невозможным одновременно, что у неё перехватило горло.

— Что ты видишь? — спросил он тихо.

— Фонтан, — сказала она. — Воду. Монеты. — Пауза. — Нас.

Он молчал.

— Это хорошо? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Это хорошо.

Они провели в городе несколько часов.

Она описывала, он рассказывал — и постепенно её город и его память складывались в один, общий, где башня с медной крышей стала зелёной, а мальчишки с обручем бежали там, где он сам когда-то бежал, и всё это было странной, тихой близостью — не физической, хотя и она была, — а той, которая бывает, когда понимаешь, что видишь мир одинаково. Что смотришь на одну вещь и думаешь об одном.

На рынке она остановилась у клетки с птицами — теми самыми, синие хвосты, которых он называл кервами.

— Они поют по ночам? — спросила она.

— Тихо. Как будто разговаривают, — сказал он. — Не для людей — для себя.

— Красиво.

— Ты когда-нибудь слышала, как поют птицы, которых не слышат другие? — спросил он.

— Нет. — Она смотрела на кервов — маленьких, неподвижных, с синими хвостами, которые казались нарисованными. — Откуда вы знаете, что они поют для себя?

— Потому что это единственное объяснение, — сказал он. — Если поёшь для других — поёшь громче.

Алина смотрела на птиц и думала об этом.

— Купить? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Они плохо живут в клетке.

Она обернулась к нему. Он стоял рядом — совсем близко, как они ходили весь день, плечо к плечу, — и его лицо в полуденном свете было таким же, как всегда: спокойным, закрытым снаружи, и чем-то другим — изнутри, если смотреть долго.

— Вы и в замке не держите птиц, — заметила она.

— Нет. Не хочу ничего удерживать там, где ему не хочется быть, — сказал он просто.

Она смотрела на него. Он, видимо, почувствовал этот взгляд — или что-то в её молчании, — потому что повернул голову в её сторону.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала она. — Просто слушаю.

Его рука была рядом с её рукой — они давно уже шли не взявшись, просто близко, так, что костяшки иногда касались, — и сейчас она почувствовала, как его пальцы нашли её пальцы снова, без слов, просто взяли.

Она ответила — тоже без слов, сжала чуть. Они пошли дальше.

К вечеру они вернулись в резиденцию. Герт поставил ужин и ушёл с той деликатностью, которая у него, кажется, была врождённой — или хорошо выученной за долгие годы службы. Алина сидела у камина и грела руки — ноябрь давал о себе знать даже здесь, в тёплом городе, — и Каэрн сидел напротив, и между ними был маленький столик с чаем и хлебом.

— Расскажи мне про свою работу, — сказал он.

Алина посмотрела на него.

— Зачем?

— Хочу понять.

Она думала секунду, с чего начать.

— Я работала в детской больнице, — сказала она. — Педиатрия, значит — дети. Маленькие люди, которые не умеют сказать, где болит, — приходится угадывать. — Она поставила кружку на колено. — Это самое сложное и самое интересное одновременно: когда человек не может сформулировать, что не так, — нужно смотреть иначе. Не слушать слова, а смотреть, как он дышит, как держит руки, как реагирует на свет.