Книга Ненужная запасная жена драконьего канцлера, страница 82 – Юлий Люцифер

Он опустил свиток.

В холле было тихо.

Очень.

Я медленно выдохнула.

Государь был опасным человеком.

Не потому что угрожал. Потому что быстро понял, на каком языке теперь нужно говорить со мной, чтобы получить шанс на согласие.

Не приказ.

Предложение.

С гарантиями.

С признанием моего статуса.

Эйран появился в дверях гостевой, опираясь на косяк. Бледный, но на ногах. Тавин резко повернулся:

— Ты куда?

— Слушаю.

— Лежа нельзя было?

— Нет.

Я посмотрела на Эйрана.

Он молчал.

Не вмешивался.

Не говорил, что я должна согласиться ради столицы. Не просил. Не использовал боль в своих глазах.

Учится.

И от этого снова стало опасно.

Посланник спросил:

— Ваш ответ, госпожа?

— Государь сам написал, что ожидает до завтрашнего полудня.

Он покраснел.

— Да.

— Значит, завтра до полудня.

— Разумеется.

Я взяла свиток наконец.

— Вам дадут комнату на ночь. Утром получите ответ.

Посланник поклонился.

Когда его увели, в холле остались свои. Хотя слово “свои” стало теперь сложным.

Отец первым нарушил тишину:

— Это большая честь.

Я посмотрела на него.

Он сам понял и замолчал.

Лисса тихо сказала:

— Это возможность поставить условия.

— Да.

Тавин добавил:

— И ловушка тоже. Государь не Драммонт. Он не станет грубо тянуть. Он сделает так, чтобы отказ выглядел твоим выбором против города.

Я кивнула.

— Знаю.

Эйран стоял у двери.

Очень бледный.

— Ты не обязана соглашаться.

Я посмотрела на него.

— Даже ради башни?

Его лицо дернулось.

Но он ответил:

— Даже ради башни.

В холле снова стало тихо.

Снаружи начинался вечер. Через открытые окна пахло мокрой землей и старым садом. Где-то за домом люди Тавина переговаривались у ворот. На столике у лестницы лежал государев свиток. В гостевой ждал больной дракон, который больше не просил меня гореть вместо него.

А наверху, в моей комнате, лежали письма матери.

Башни строят заново.

Женщин, которые позволили стереть себя полностью, не возвращает никто.

Я посмотрела на всех: на отца, который впервые не знал, как мной распорядиться; на Лиссу, которая держала в руках папку с моими документами; на Марту, готовую спорить хоть с государем, если он принесет мне вред; на Тавина, злого и верного своей поздней честности; на Эйрана, ослабленного и непривычно молчащего.

Потом сказала:

— Я подумаю.

Не “мы”.

Не “дом Лиорданов”.

Не “канцлер решит”.

Я.

И никто не поправил.

Ночью я почти не спала.

Не из-за Эйрана в гостевой. Не из-за государева свитка на столе. Даже не из-за северной башни, темневшей где-то за дорогами и крышами Лирассена.

Я читала письма матери.

Марта дважды заходила и велела мне лечь. В первый раз я послушно кивнула и продолжила читать, когда она вышла. Во второй она принесла стул, села у двери и сказала:

— Я буду сидеть здесь, пока вы не уберете бумаги.

— Это шантаж.

— Забота в грубой форме.

— У вас получается.

Она не улыбнулась.

В комнате горели две свечи. От них пахло сальным воском, чуть дымным фитилем и старой бумагой. За окном сад стоял черный, мокрый, тяжелый после дождя. В пустом горшке на подоконнике лежал ком земли, который Марта успела принести вечером. Розмарин еще не посадили. Не было времени.

Впрочем, у меня три года не было времени на многое.

Я разложила письма Нимеи по порядку. Первое было написано ровно, почти спокойно. Второе — хуже, с неровными строками. Третье оказалось самым коротким. На нем чернила местами расплылись, будто лист прятали в сырости или держали влажными пальцами.