Книга Ненужная запасная жена драконьего канцлера, страница 7 – Юлий Люцифер

Сначала горячая игла в ладони. Потом тяжесть в плече. Потом сухой ком под ребрами, будто вдохнула пепел и он осел внутри. Я зажмурилась, но руку не убрала.

Пепельное пламя поднялось медленно. Оно не сияло, не вспыхивало красиво. Под моей кожей просто стало теплее, и серый свет тонкой нитью лег на трещину в печати.

Трещина сопротивлялась.

Не умом, не голосом, не волей. Никакой сказочной злобы в камне не было. Просто родовая порча Тальгардов снова искала слабое место, а брачная печать, вплетенная в мою кровь, тянула из меня силу, чтобы закрыть разрыв. Все было устроено слишком точно. Слишком удобно для тех, кто не платил.

Я удержала край.

Раз.

Еще.

Дым стал гуще, потом тоньше.

На ладони проступила новая серая линия.

Я дышала через зубы и считала, как учила мать: до семи на вдохе, до семи на выдохе, не позволять чужой боли стать своей полностью.

Но сегодня боль была глубже.

Кто-то действительно тронул печать. Открыл окно не просто так. Стер часть круга. Ослабил северный изгиб. Это было похоже на маленькую проверку: сколько я выдержу, когда никто не смотрит?

Я не знала, кто именно проверяет.

Драммонт?

Кто-то из Сольвейнов?

Или сам Высший круг, которому давно не нравилось, что тихий дар Лиорданов держит одну из семи башен лучше, чем их мастера с громкими титулами?

К концу обряда у меня дрожали пальцы.

Я высыпала в чашу остаток пепла и провела ладонью над печатью в последний раз. Золотая жила выровнялась. Трещина исчезла. В башне стало теплее, будто дом снова вспомнил, как держать собственные стены.

Я поднялась не сразу.

Сначала села на пятки и позволила себе одну минуту слабости. Одну. Не больше.

Голова кружилась. На языке оставался горький вкус. Под платьем, там, где пламя проходило через грудь к руке, кожа горела сухо и глубоко.

Когда я вышла из башни, за окнами уже начинало светлеть.

Марта ждала у лестницы. На этот раз с маленькой флягой.

— Выпейте.

— Это приказ?

— Почти.

Я взяла флягу и сделала глоток. Теплая вода с медом и солью. После таких утренних обрядов она помогала не упасть в коридоре и не дать повод придворным дамам сказать, что жена канцлера слишком бледна для своего положения.

— Кто-нибудь спрашивал обо мне? — спросила я.

— Нет.

Конечно.

Я вернула флягу.

— Подготовьте, пожалуйста, синее платье к совету. То, что без открытых рукавов.

Марта чуть задержала взгляд на моей руке.

— Я поняла.

К своим покоям я вернулась через служебный коридор, чтобы не встретить первых придворных. Но у двери уже стоял паж в темно-золотой ливрее дома Тальгардов.

Мальчик поклонился так низко, будто боялся смотреть мне в лицо.

— Госпожа канцлерина, его светлость просил передать, что заседание Высшего круга перенесено на девятый час. Документы по северным поставкам должны быть у него в кабинете через полчаса.

Я посмотрела на него.

— Его светлость проснулся?

— Да, госпожа.

— Он спрашивал, где я?

Паж замялся.

— Нет, госпожа.

Я кивнула.

— Документы будут.

В комнате меня ждали лилии.

Свежие, белые, тяжелые от запаха. Их меняли каждое утро, несмотря на то что я давно просила заменить их на розмарин или сухую лаванду. Лилии были цветами дома Сольвейн, но управляющий однажды объяснил мне, что в брачных покоях Тальгардов их ставили “по традиции”.

Традиция началась до меня.