Книга Жена из прошлого. Книга 2, страница 95 – Валерия Чернованова

И что это вообще значит?

Левенштерн ринулась в коридор, а я, не сдержавшись, процедила:

— У Эдвины всё отлично. А дальше будет ещё лучше. Мы с Эндером об этом позаботимся.

Обернувшись, «родственница» ядовито промурлыкала:

— Дай-то Великий дракон... Я бы о ней куда лучше позаботилась, но раз уж тебе приспичило поиграться в дочки-матери...

Левенштерн явно была из тех стерв (ладно, дракониц), которые привыкли, чтобы последнее слово всегда оставалось за ними.

С трудом поборов желание захлопнуть за ней дверь, приблизилась к столу. Вильма полетела за мегерой. Может, чтобы столкнуть её с лестницы?

Отмахнувшись от этой мысли, весьма и весьма приятной (я бы даже сказала, дурманно-сладостной), стала бегло просматривать разбросанные бумаги.

Вот за что, стесняюсь спросить, Раннвей её любила? Неужели была настолько наивной? Хотя тут уже будет правильнее сказать: недалёкой.

Я всё ещё ощущала эмоции прошлой хозяйки этого тела, заглушаемые моими собственными: отвращение и злость на интриганку.

И что искала? Явно же не фотографии. А если фотографии, то почему не взяла с собой эту?

Среди документов я обнаружила фото Хеймера и Данны. «Отец» сидел в этом самом кресле, «тётка» стояла у него за спиной, положив руку ему на плечо.

По-моему, отличное фото для творческого задания: можно запросто похвастаться родством с Фарморами. Глава Высокого дома будто смотрел мне в глаза: холодно, надменно, а может, даже с презрением, которое сквозило в чертах его лица.

Я к этому дракону ничего не испытывала, но вот у Раннвей он явно вызывал страх. Причём немалый. Именно это чувство вдруг накрыло меня, толкнув в воспоминание из чужой жизни.

Вечер. Кабинет пропах дымом сигар и дорогого виски. Я несмело переступаю порог комнаты и всё, что вижу, — это дракона напротив. Он сидит в кресле, неторопливо скользя взглядом по каким-то бумагам. Тонкая струйка дыма поднимается от сигары в пепельнице к его руке, как будто желая приластиться, и я чувствую себя, как ты самая полупрозрачная дымка. Мне одновременно хочется уйти и в то же время — приблизиться. Улыбнуться отцу в надежде получить от него хотя бы подобие улыбки.

Глупая мечта, ведь он даже, когда была маленькой, мне не улыбался.

— Проходи, Раннвей, — не отрывая взгляда от документов, приказывает он. — Ты не служанка, чтобы топтаться на пороге.

Я делаю шаг вперёд и слышу ещё один приказ:

— Закрой дверь. — А за ним следующий, в котором отчётливо сквозит раздражение: — Садись скорее же! У меня нет на тебя много времени!

Опускаюсь на самый край кресла. Спина прямая, руки на коленях. Так и должна сидеть перед отцом молодая леди.

— Вы меня вызывали, ваша светлость?

Отцом я называю его только в мыслях. Когда была помладше — папой. Но вслух только «ваша светлость» или «сиятельный герцог». По-другому нельзя. За другие... опрометчивые слова... может последовать наказание. Говоря откровенно, наказание может быть за что угодно, поэтому я стараюсь больше молчать и вообще не попадаться отцу на глаза.

Но когда он вызывает сам...

— Я всё устроил, — откладывая одну бумагу и беря в руки следующую, украшенную вензелями и гербом Фарморов, говорит его светлость.

Я молчу, ожидая, что он продолжит, объяснит, что и для чего устроил, но отец тоже замолкает. Тишина, напряжённая, давящая, заставляет меня всю внутренне сжаться.