Книга Остров Спящей Женщины, страница 141 – Артуро Перес-Реверте

После этого он сунул руки в карманы старого шерстяного кардигана и направился в выходящую в сад гостиную, обставленную стульями из итальянской вишни, где на потускневшем столике красного дерева лежали старые номера «Вог» и «Журналь де ла Фамм», по стенам висели картины со сценами охоты, стояли две витрины с русским фарфором знаменитого императорского завода – ныне эти изделия сделались редкостью, потому что большевики уничтожали коллекции и музеи планомерно и упорно, и барон отыскивал эти чашки и вазочки в антикварных магазинах всей Европы и преподносил жене, пока безразличие, с которым она их принимала, в конце концов не отбило у него к этому охоту.

— Такая же мертвечина, как Россия, которую я помню, – с бесстрастной холодной злобой сказала она в последний раз.

Кательос остановился посреди комнаты, глядя в открытую дверь на террасу. Лена сидела на плетеном стуле с раскрытой книгой в руках, но сейчас не читала, а смотрела на море, синевшее между стволами олив, олеандрами, кустами и цветами, истомленными зноем. Одета она была по обыкновению небрежно – в выцветшее домашнее платье из серого муслина. Босые ноги на табурете, длинная стройная шея открыта чуть не до самого затылка. Барон, не шевелясь, долго рассматривал жену, подобно тому как изучают сфинкса, пытаясь представить себе ситуации, вообразить или угадать которые под силу было ему одному, увидеть смутные образы, которые удивительным образом одновременно и поровну дарили наслаждение, томили тревогой, терзали страданием.

Когда-нибудь она угаснет, подумал он, и эта мысль, как ни странно, принесла утешение. Как угасаем все мы. Мои печали и ее горести, настигшие нас на этом острове, уйдут вместе или разойдутся в разные стороны и будут унесены темными водами этой Леты, ибо для тех, кто пьет их, все растворится, все исчезнет. Все потеряет значение, когда они придут к месту вечного забвения. Раздумывая над этим, он принялся представлять себе Лену по прошествии скольких-то лет – Лену состарившуюся, если ей суждено дожить до старости – тут он вспомнил о следах уколов на руках, – сморщенную, безмолвную, наконец расставшуюся со своими страстями и злобой. И, неподвижно стоя посреди комнаты, думал об этом со спокойным бесстрастием, наблюдал за своей женой, припоминал ситуации, слова, ощущения, угрызения совести – всю их совместную жизнь прежде и после того, как демоны судьбы с насмешливым хохотом вмешались в ход событий.

Переступив порог, он вышел наружу. Он двигался бесшумно, но Лена почувствовала его присутствие. Оторвала взгляд от моря и повернула голову к барону. Книга, лежавшая у нее коленях, оказалась романом Форда Мэдокса Форда «Солдат всегда солдат». Барон припомнил его начальные строки: «Много я слышал разных историй, но эта – самая печальная из всех»^[76]. В отличие от него, не выносившего современных романистов, которых всех скопом считал шарлатанами, забивающими лживой чушью головы дам, Лена любила литературу такого сорта. У нее в спальне или здесь, на террасе, всегда лежали романы Генри Джеймса, Сомерсета Моэма, Стефана Цвейга и Джозефа Конрада, где на многих страницах со следами сигаретного пепла и пролитого кофе карандашом были отчеркнуты целые абзацы.

— Как спалось? – спросил барон.

— Спасибо, хорошо.